Три рубежа на границе с Зауном

Вспоминая бубнеж Джейса, он думал, что эта затея выглядела бы с его стороны максимально странной. Заблаговременно подумав о последствиях, Виктор перебрал все возможные исходы его излишней откровенности и очень вовремя пришел к выводу о том, что здесь не будет места пониманию. Спускаться в Заун, чтобы получить своевременное лечение, даже ему казалось до одури ироничным. Не то, что тебя убивает, делает тебя сильнее. Но то, что ты можешь убить в себе сам, для продолжения своего пути. — Вам поразительно не повезло, мэм. В рамках нашей медицины прогнозы весьма неутешительны. — У вас есть второй ребенок? — Позаботьтесь о себе, мэм. Ему недолго жить, а вам — мириться с этим. Скоро все пройдет. «Скоро все пройдет». Это были поразительно точные слова. В нужное время, сказанные нужному человеку. Доверие и нерешительность. Два порока, которые Виктор старался избегать свою жизнь. Именно они сделали его тем, кто он есть, и именно они лишили его части того, кем он хотел стать. Желание выбраться — не сиюминутный порыв, не последствие пытливого ума гения, но кропотливый труд и страх. Хеймердингер был прав часто и метко, но в одном он ошибся — Виктор не собирался сгорать подобно спичке в этой непроглядной темноте. Больше. Больше и больше. Намного больше, чем простое «много»: столько он еще не успел сделать, но каждый день его прошлое по кусочку забирает его будущее. Это настолько не смешно, что, делая каждый шаг, он замечает, как зуд в уголках губ грозится впиться в его лицо преждевременными морщинами, а зубы расщепиться в крошку от тех усилий, которые он мог бы с успехом приложить в другой деятельности, более осознанной. Окружающие виды не вдохновляют на написание картин. Больше похоже на иллюстрации в пособии по психологии, в которое их заставляли вглядываться до дыр на первом курсе. Благо этот предмет Виктор с блеском пропустил. Почти. Только своевременный разговор с умным собеседником позволил ему обойти это досадное явление, называемое «всесторонним» образованием. Сноб он или нет, у него было слишком мало времени для того чтобы зваться эрудированным человеком.

Боль. Боль. Боль.

Все, что заставляло его сейчас спускаться туда, откуда он бежал — практичность. Помниться старый приятель Джо, до того, как попытаться засунуть руку ему в трусы очень хвалился своими делами, которые пошли в гору после появления в низших кругах одного дельца. Остроносый и жестокий, тот дергал за ниточки, налаживая дела в пресловутых шахтах, что не давали покоя уже которому поколению в Зауне. Опять ирония. Дать хлеба человеку лишь для того, чтобы отнять его у его детей. По воспоминаниям его маленькой версии, здесь было более красочно. «Последняя капля» пронеслась мимо него со скоростью улитки, железный стук не был слышен за этим многолюдным скоплением голосов, нога — немела от длительной ходьбы, но цель была ясна. Он справится с этим сегодня, или не справится никогда уже. Подобная мысль повеселилась на подсознании. Она пенилась шампанским в мозгах и кипела под руками в работе с того момента, как передвигаться становилось все сложнее. — Для заунских детей характерны проявления этой болезни, тебе, мой друг, досталось то, что мучает нас испокон веков, но, эй, приятель, ты в курсе, что ты вытянул самый пропащий билет в лотерее? Забыть об этом оказалось просто, еще проще — поддаться очарованию чужой улыбки, то мягкой, застилающей взгляд, то озорной, разбрызгивающей остатки забавы по углам их лаборатории. У Виктора никогда не было своей лаборатории. Кусочек признания, вырванный у Хеймердингера из-под любопытного носа, лишь дразнил аппетиты, подогревая юный разум обещаниями несбыточного, а отрезвляющие сознания мысли вгрызались: «это все не о тебе». Попав в высший город, Виктор просто обезумел от обилия тишины и спокойствия. Оживленные кварталы никоим образом не напоминали собой парадные притоны Зауна, продавцы — не намеривались облапошить тебя, потеребив остатки здоровых косточек, а прохожие изредка сторонились натяжного кашля в очередях, пряча своих отпрысков себе за спины. У него было прибито клеймо на лбу, оно жгло стигматами руки и легкие, отдавалось тупой болью в окостенелой, неправильной стопе.

Неправильно.

Все это было неправильно с самого начала, как Пилтовер распахнул свои объятья для сына прокуренных переулков и вымученных закоулков. Проходя по старым недобрым тропам, Виктор с опаской обходил давние виды, стремился сбежать от того места, куда вернулся. Деликатные врачи не подходят для того, чтобы уничтожать чужие позвонки, попутно пересчитывая хрустящие купюры. Антисанитария и бюрократия. Не та, чистая и стерильная, привычная в своей отчужденности. Грубые методы были родными, наплевательское отношение радовало разум. Им ничего от тебя не надо, их дома ждали свои интересы, в борделях — желания. Здесь пылилась грязная работа, чьей клиентурой были такое же отчаянные люди. Обогнув старый ларек с побитыми, расписными стеклами, Виктор вскользь пробежался по словам: «долой мирняков», «хуй» и, любимое, «сдохни». Попахивало обилием лозунгов старого режима, где недовольство пряталось по углам, а сточные воды пестрели радужными разводами мазута и воздух искрился токсичными газами. По крайней мере, тогда светило солнце. Розовый отблеск мерцания заполонил улицы, как толпы миротворцев заполняли город на «Дне прогресса». Ближайший к Виктору человек был волком: оголодавшим, покореженным и злым. Он глядел на него своими забитыми глазами и доживал свою собачью жизнь на картонках, оставшихся от того, другого, кем бы он ни был. Этого не знали санитарные отряды, да и не нужно это было. Такие люди не попадали в некрологи и общественные справки. Их родным не приходили утешительные гроши, а похоронами можно было считать почти ритуальное сожжение на низинах под городскими свалками. Дом старого хирурга был здесь.

***

Утро не задалось с самого начала. Первым делом свесив свои ноги с кровати, Виктор проверил чувствительность каждой стопы, уже по инерции, нежели в желании обнаружить в этом действии что-то новое, но новое нашло его самого. Пальцы больной ноги отдавали в таз прострелами каждое движение, сформировавшаяся неправильно ступня казалась даже немного зловещей в своем болезненном обещании худшего дня за месяц. За последние две недели это был уже третий раз, но Виктор не терял расположения духа, ведь именно в этот день была назначена предварительная планерка с ассистентами по результатам их совместной работы. Прошлой ночью Джейс Талис задорно улыбался и по-мальчишечьи прищелкивал языком, обнажая в улыбке свою ребяческую щербинку между зубов. Это так трогательно смотрелось вместе с пробивающейся колкой щетиной на его щеках, что Виктор с трудом удерживался от того, чтобы ответить на чужую невербальную ласку, прячущуюся в горячих ладонях на щекотке в худощавой талии. Каждое неряшливое прикосновение отдавалось тянущим чувством в ноющих легких, и Виктор не на шутку опасался, что такое близкое соседство плохо отразится на его сердце. Талис легко и бегло вещал что-то о скором успехе и том, как мало значит эта планерка в том масштабе ждущего их впереди прогресса. Его летящие слова срывались с губ, его пальцы пробегались по листкам с заготовленной для презентации речью и ответами на предполагаемые вопросы. Виктор отстраненно подметил, что это в целом мало отличается от защиты итогового проекта в Академии перед всеми этими важными херами и представителями из Совета. Джейс посмеялся, хотя сам Виктор мало смешного находил в своих словах, но такая открытая реакция не могла не расслабить его натруженные плечи, мягкой кошкой спускаясь куда-то в район желудка, минуя грудную клетку. Эти мурашки доставляли лишнее беспокойство иной раз, когда он задумывался о природе их появления. — Тебе бы поменьше кофе хлестать. — заметил мимоходом Джейс, уставший пытаться донести до партнера последствия пренебрежения здоровьем. «Умно» — отмечал про себя Виктор, осознающий, что тот просто нашел другую причину. Заходить с окольных путей в вопросах чужого здоровья — несравненно отполированный в общении с Виктором навык. Если хочешь быть партнером настолько своевольного в собственных интересах, и при этом, настолько робкого в своем смятении человека, приходится быть сразу всем: и нежным другом, и настойчивым напарником. Виктор это понимал. Понимал и при этом трудно предугадывал разницу в смене этих состояний. Иногда она сопровождалась долгим и невыразительным взглядом. Будто бы зрачки собеседника проваливались в свой, отчужденный внутренний мир. В такие моменты Талис осоловело моргал и переспрашивал: — Прости, что ты говорил? Виктор ничего не говорил, но каждый раз недовольно прицокивал языком, не желая прекращать эту странную социальную игру, участником которой он добровольно когда-то стал. Вообще, Джейс был просто ходячим пособием по различным социальным играм, в которые Виктор играть не привык. Слишком разное окружение, слишком разное воспитание, да все разное настолько, что искать отличия было сложнее, чем найти сходства. Пожалуй, подавляющим было только одно: они неизменно выстраивали свой маленький внутренний мирок, когда оказывались наедине. Странные ритуалы и линия отчуждения. Так это называл Виктор. «Забавы и отдых» называл их Джейс Талис. Забавного в этом Виктор находил мало. Очень сложно находить расслабляющим то, о чем ты понятия не имеешь. Подбор алгоритмов к чужому языку общения вообще невозможно было назвать отдыхом, хоть само занятие и обнаруживало отклик в зауните. — Это… Интересно. С точки зрения непринужденного общения это самый богатый опыт, полученный мной в стенах этого учебного заведения. — говорил он, задумчиво покусывая губу и оглядывая партнера. — Но тебе же хоть немного приятно? — неизменно спрашивал Джейс, доверительно заглядывая в глаза Виктора, у которого слово «доверие» совершенно не вязалось с чем-то приятным. И, однако, тот с удивлением отмечал, что неприятного в этом разговоре мало. В целом, все разговоры с Джейсом не вызывали у него какого-то отторжения. Сложности? Пожалуй, но нелегко было отказать себе в удовольствии присутствовать в компании настолько открытого и по-детски непосредственного человека. Эту характеристику Виктор отметил еще на стадии знакомства, наблюдавший настолько неприкрытые недовольство и капризность молодого ученого в условиях, совершенно не подходящим такому поведению. Джейс сам по себе был большой загадкой для него, и это неизменно привлекало и отталкивало. Иногда разговоры Джейса задевали что-то тонкое внутри Виктора, то, что он еще не успел себе объяснить, а потому стоял словно дурак, подбирая осколки слов на простое предложение купить тому «чашечку кофе по дороге в секретариат». Виктор настолько был огорошен такими вот пресечениями границ, установленных им самим, что буркал что-то невразумительное в попытке закрыть диалог: — Скажи Скай, она сможет захватить кофе нам обоим. — прекрасно понимая, что это скорее неуважительно по отношению к ассистентке, нежели убедительно для Джейса. Тот всегда корчил сложную мордашку и фыркал в ответ, но попыток не прекращал. Бесит. Напрягает. Страшно? Сложно было подобрать слова для такого неоднозначного чувства, но каждый раз шевелящееся внутри Эго отталкивало его от способности это сделать.

Привязанность.

***

Презентация прошла так же хорошо, как и планерка пару дней назад, Джейс чуть ли не скакал от распирающей его гордости за их детище, пока Виктор такой роскоши был лишен. Прозаически, но они решили отпраздновать это бутылочкой горячительного ноксианского, которое так удачно им подбросила советница Медарда. На рассеянный вопрос о природе подобного подарка Джейс неловко промямлил что-то про спонсорство и сотрудничество, что Виктор пропустил мимо ушей, завороженный стекающими по граням бутылки волнами. Его мысли занимал их проект и, перебивая несущего откровенную чушь уже Джейса, он выдохнул: — Что, если хекстек тоже сможет послужить укреплением для фильтров в Зауне? Его природа — твердые и микроскопические частицы, собранные воедино рунной магией. Он сможет поддерживать фильтры в износостойком состоянии и укреплять мембрану тканей, отталкивая от себя зараженные пары. Джейс мигом перестроился и забыл о предыдущих своих попытках перевести тему, одновременно благодарный, и заинтригованный предложенной идеей. Он начал строить предположения о стабилизации разрозненных частиц, превращенных в… — Сетку! Это должна быть сетка, Вик! Не слишком плотная, но и не сильно отдаляющая частицы друг от друга, проблема только в том… — Проблема в том, что мы не сможем увидеть эти частицы, а соответственно и настроить их. — сокрушенно нахмурился Виктор. Ноксианское пойло резко перестало его интересовать, хотя отблески его красиво отливали на коже рук Джейса под приглушенным и рассеянным светом, делая на вид бархатистыми явно шершавые на ощупь пальцы. Эти мысли смешались в голове Виктора и он не придумал ничего лучше, как приложиться губами к тусклому стеклу стакана, одного из двух, притащенных Талисом из дома. — Для гостей, — только и сказал он в ответ на немой и недоуменный взгляд — мама купила их по самому приезду в Пилтовер. Мы тогда были бедны как церковные мыши, но мама настаивала, что гости не оценят вида благородных напитков, подаваемых в чайных кружках. — он ностальгически хохотнул, припоминая тот самый момент детского непонимания и тут же пояснил: — Это был словно второй шанс. Мы уже отчаялись, а оно вон как вышло, даже с тобой познакомился. Виктор неловко хмыкнул и потянулся к своему воротнику в попытке скрыть заминку: — При не самых лучших обстоятельствах, замечу. — он хотел еще сказать что-то меткое и разряжающее обстановку, но взгляд Джейса его остановил. Тяжелый и задумчивый. — Без тебя я бы никогда не оказался здесь. А мама… — он неопределенно махнул рукой, — мне иногда кажется, я только и делаю, что заставляю ее переживать, а ты, — он вскинулся, будто ошпаренный — ты рад, что я здесь, с тобой? Взгляд забегал, а глоток вина не сбавлял градуса ситуации, что накалялась, будто джейсова кузница. Виктор неопределенно повел плечом и строго заметил: — По-моему тебе уже хватит. — и потянулся отобрать стакан, но ловкая, пусть и нетвердая рука, перехватила его быстрее. — А-а, ты пьешь свое, я — свое. — Так и поделим открытия. — едко заметил Виктор, неудовлетворенный ответом и чужим жестом. Этот момент не входил в топ самых неловких моментов между ними, но Виктор точно знал, что именно эту ситуацию он не хотел потом обдумывать несколько ночей к ряду, силясь понять, какой контекст был внесен этим нетрезвым языком в их отношения. Раздражение нарастало, вместе с ним — трепетное и неприятное желание закрыться и уйти подальше, хотя, откровенно говоря, уходить от этих смешливых глаз не хотелось, пусть разум, гениальный разум, скрытый за глубиной этих глаз, даже и не вспомнит утром, что выдавал. — Нет, Вик, с тобой я хочу только общее, пусть и — он икнул, — пусть и не алкоголь. — и засмеялся своему собственному замечанию. Он сидел, почти полностью облокотившись на спинку стула, его ноги огибали ее, пока голова покоилась на самом верху. Он часто так сидел, перевернувшись. Или раскачиваясь а стуле. Однажды даже упал, сразу же после утверждения Виктора о небезопасности такого положения. Потом долго тер ноющую задницу и отводил взгляд, преувеличенно бодро расписывая формулы на замеленной доске. Виктор отметил, что макушка Джейса все ближе к тому, чтобы оказаться на одном уровне с его ключицами, он попросту клевал носом, пребывая в забытьи, насвистывая какой-то популярный мотивчик, льющийся из динамиков дешевых забегаловок, где наутро по привычке брал сэндвичи и, тоже по привычке, отдавал один партнеру, со словами: «я не голоден». Всего этого было так много для Виктора в этот полу пьяный момент, что от растерянности он потянулся рукой к подбородку Джейса, предотвращая падение того с положенной голове орбите. Тот проворно перехватил ладонь, встречая растерянный и испуганный взгляд. Такое выражение глаз Виктор показывал только двум людям в его жизни до этого. И оба раза это кончилось неудачно. Но Джейс не ведал об этом, он творил только то, что вздумается, и в этом был его шарм, его визитная карточка, и при этом — главная слабость. Не раз Виктор замечал потемневшие участки на коже напарника и ни разу не спрашивал об их происхождении. Это было личное, это была та грань их партнерских отношений, которую он себе установил. Которую безбожно топтал Джейс Талис раз за разом, совершенно не предполагая о ее наличии.

***

Секунды превращались в минуты, минуты в часы. Дробильные прикосновения рук уничтожали то хрупкое, что еще можно было назвать его — относительно –здоровой жизнью. Грубые пальцы ковырялись где-то там, куда невозможно добраться, не разложив человека на составляющие, воспаленный мозг подкидывал изображения умирающего существа из прошлой жизни, проводил параллели и немыслимо, заполошно терялся. Сплошная боль перекрывала сознание, четвертовала мысли и натягивала на колесо как при самых страшных пытках прошлых эпох. Сам Виктор стал пережитком, пережеванностью жизнью. — Тише, тише, крепче, малыш.— голос старого лекаря распадался на составляющие, трансформируясь в его голос. Кто он? Он — это прожитые годы юности. Он — это солнечная улыбка. Он — это испытательный полигон эволюции. Он — это дитя прогресса. Он — это тонкие руки мудрого наставника. Он — это грубые пальцы сквозь призму темного вина. Он — это секунда. Крики пересушили горло, всхлипы — глаза. Зрение мутилось, но ощущения оставались четкими, такими, какими не были никогда. Дыхание то останавливалось, то заполошной птицей билось на уровне легких, стресс вызвал кровотечение и железистый вкус окрасил губы, привел в сознание. Только лишь для того, чтобы снова запросто его разрушить. Минуты, дни, секунды.

Боль.

Боль.

Боль.

Боль.

Не различая ни обстановки, ни себя, он думал только о том, как будет объяснять врачам, как будет объяснять Талису свое длительное отсутствие, дольше,чем когда-либо было. Он не привык, ему больно и горько, его позвонки трещат по швам, руки его мучителя недавно отщелкивали хрустящие купюры, руки его целителя сейчас перебирают — ласково — его нервы, играя на них, как на арфе. — Мутация должна выжить. Он не мутация, но он до боли хочет выжить. Жить и крепко стоять на ногах, не переживая о завтрашнем дне, пробежаться еще раз как в детстве, неумело, коряво, до всего этого. — Мэм, это очень сложное заболевание, вам проще бросить все попытки. Билет в один конец. Рано или поздно, но он плохо кончит. Голоса спрессовались и атаковали его. В ушах стоял гул, в операционной — или подобии ее — стоял зной из пропитанных парами обезболивающего слоев. Словно наркоз он проникал в стылые легкие, угрожая заполнить собой все естество. Желудок спазмировался и просился наружу, взбитая от долгих криков и дыханий с присвистом слюна скопилась на уголках губ и подбородке, застывающая от сильного и быстрого, неглубокого дыхания. Сознание наконец уплывало. Ровно тогда, когда первый штифт вошел меж позвонков.

Конец?

***

Когда Джейс вызвался изготовить детали для ортеза, Виктор посмотрел на него с недоумением. Это был порыв юношеского максимализма и эгоцентризма. Он не видел в этом ничего плохого, нет. Просто природа так распорядилась, что на все у Виктора было готово логическое объяснение, ведь иначе он бы просто сошел с ума от горя еще в далеком детстве. Собственная практичность вкупе с недюжинной изобретательностью придумывала причины на ходу, а их обработкой занимался уже скептицизм, с которым он и вдалбливал Джейсу в голову, что это достаточно сложный процесс и он требует специальной медицинской подготовки. — Я ж ковать собираюсь, а не устанавливать, ну же, Вик, позволь мне. — он обмахивался их заметками и рассуждал на тему своей предстоящей работы в кузнице так, будто это было обыденное дело, а заметки — просто очередная газетенка, полученная из рук бедного заунского мальчишки. — Я собираюсь взять твои мерки, если у тебя уже нет готовых и приступить к работе со следующей недели. Походишь так еще чуть-чуть? То ли от будничности, с которой было высказано это предложение, то ли в целом от непосредственности Талиса, это выглядело так привычно, что Виктор почти что упустил тот момент, когда тонкая грань собственных принципов натянулась до предела и в крепком канате личных границ почти лопнула одна струна. — Я… У меня есть время подумать. Спасибо за волнение, но я могу посчитать это излишним. Талис хмыкнул, будто понимающе и склонился над Виктором, выкладывая перед ним те самые злополучные записи. После недовольного ответного взгляда, он немного попятился, теряя на глазах былую браваду, но достаточно, к его уважению, быстро взял себя в руки и продолжил объяснять принципы работы своего предполагаемого устройства. — Я переговорил с советницей Медарда и у нее есть готовые идеи для нашего проекта: первый в мире телепорт позволит грузам доставляться в другие места без лишней нагрузки на логистические центры, а топливу — не тратиться в дороге, что позволит уменьшить себестоимость товаров, и помочь населению в закрытии базовых потребностей! Вик, это же просто мечта, а не идея! — Это все замечательно, но как же ты…мы — от распугавшего всю непосредственность волнения Виктор случайно заговорился в попытках восстановить черту, что было замечено, но благоразумно оставлено его партнером без внимания. — будешь использовать в проектах нестабилизованный хекстек? Первоочередно, мы не знаем границ своих возможностей и пределы стабильности хекстека. Готовая формула лишь на время дает нужный результат, нам же нужно это модифицировать и привести к автономности конструкции, желательно — к ее полной независимости от внешних условий. — Я… Мне в голову пришла ночью одна идея, я как раз хотел ее обговорить, — он немного пошамкал ногой («так по-детски» — подумал Виктор) — желательно, за чашечкой кофе, м? Пока обработка входящего ранее сообщения еще занимала разум Виктора, гений Джейс Талис подкинул новые, ранее не опробованные идеи. Это было в новинку. Не то, чтобы Виктор был робкого десятка, да даже дело касалось простого разделения бранча с коллегой, но сам посыл будто ускользал сквозь пальцы, оставляя после себя послевкусие чего-то недопонятого. Виктор состроил сложное лицо, будто действительно думал над предложением партнера. С момента их не столь давнего знакомства прошло чуть больше полугода и в целом, пора было уже привыкнуть к той легкости, с какой Талис заводит знакомства и дружбу. Просто никогда это не касалось их деловых отношений. Некоторое количество предложений напарника Виктор уже отклонял, списывая на занятость в нерабочее время, другую часть не мог получить по той простой причине, что они оба как заведенные не вылезали из лаборатории в попытках найти успеха на том поприще, где еще не успели появиться неисчислимые диссертации великих умов. Быть первооткрывателем — штука посложнее любой промежуточной аттестации. На нынешний момент Виктор не нашелся, под каким предлогом он мог бы отказать в столь немудреной близости, и в целом решил капитулировать перед приятельскими порывами своего напарника, о чем и сообщил в емком: — Пошли. Лицо Талиса просияло так, как могла бы сиять роса под утреннем солнцем. Чистое и невинное омрачалось лишь тем, что, крамольно, Виктор подумал о том, что момент был тщательно и театрально спланирован тем же самым партнером. Это удручало, но подтверждало теорию о том, что Джейс не был лишен той доли драматизма, которая характерна актерам театра. Не то, чтобы Виктор часто ходил на представления, просто одного похода было достаточно чтобы понять, что даже лучшая проститутка мадам Бобетт сильно проигрывала в артистизме самому захудалому актеришке на Большой Пилтоверской сцене. Вообще Пилтовер, как город, изобиловал просто своими социальными традициями. Бюрократия, власть и игра. Те три слова, смысл которых он усвоил уже находясь здесь. Даже в Академии не было места, куда не дотянулись бы клещи цивилизации. Джейс не был явным представителем, но именно эта контрастность позволяла замечать за ним те грешки, доля которых легла на плечи всех, кто был здесь рожден или воспитан. Уже в кафе Талис заметил легкую отстраненность, неприсущую своему партнеру и ненавязчиво (в лоб) уточнил, не он ли причина этих изменений? — Нет-нет, ты не подумай, что это как-то плохо, — залепетал он, бегая взглядом от лица Виктора к его рукам, считывая только ему одному понятные сигналы. — просто обычно ты более… воодушевленный, да. — Я… — Виктор не знал, как начать, и как корректнее выразить свое смущение сложившийся ситуацией. — не привык получать такого рода приглашения. — Я же звал тебя кучу раз до этого! — полушутливым, но немного обиженным тоном возразил Джейс. — Ты просто отклонял все мои приглашения. — Это… условность. Любое приглашение носит отражение тех отношений, что сковывают людей. Друзья автоматически считывают тот посыл, который желает донести адресант. Между коллегами существует невыраженная вербально условность, заставляющая их с одной стороны делать предложения, с другой же — подсознательно бояться принятия приглашения. — Виктор увидел нахмуренный взгляд Джейса и споро уведомился, но с долей скептицизма: — Это не так? Джейс молчал некоторое время, после выдав самый неочевидный в данной ситуации вопрос. Виктор готов был клясться богами, что меньше бы удивился, спроси этот одаренный технически ученик у него значение слова «адресант»: — То есть ты не считаешь нас друзьями? Он выглядел расстроенным, но причины этого Виктору сложно было понять. По натуре честный, он не раз сталкивался с последствиями своей резкости, но обижать собеседника редко когда входило в его намерения («только если это не старина Джо» — злобно отметил Виктор), особенно — напарника. Поэтому Виктор чрезвычайно быстро поправился: — Партнеры. Приятели. Друзья. Наверное? — с каждым словом взгляд напротив грустнел сильнее, попутно перетекая в сторону заказанного кофе, отслеживая помешивающую сахар внутри ложечку. — Я не имел намерения тебя обидеть, просто так случается. — Виктор рвано выдохнул и протянул через стол руку. — Друзья? Сложно ответить, что он испытал в этот момент, когда за руку его потянули через весь стол, не считаясь с больной ногой, и голос возле самого уха тягуче и звонко подтвердил: «Друзья», а чуть влажные после глотка кофе губы ткнулись в место между ухом и скулой, обдавая жарким кофейным дыханием ушную раковину. После этого момента Виктор зарекся подавать руки пылким пилтоверским юношам, чье имя хоть отдаленно напоминало ему созвучием «Джейс». После — это когда он заметил на все равно сделанном ортезе фамильный герб дома Талисов, нацарапанный будто отверткой, неумело еще, но с претензией на какое-то собственничество. От этого грело душу и горели уши. Что было самое страшное в его положении, Виктор смешивался ответить, но он понимал явно: одной бессонной ночи, полной размышлений и рефлексии этот простой жест не закончится.