Картина Прогресса

      Для создания хорошей картины требуется вдохновение. Каждый художник ищет и находит его в различном: природа; собственные воспоминания; любимая еда или музыка; другой человек; собственная душа или даже боль. Мэл предпочитала находить вдохновение в любви. В любых её проявлениях. Будь то любовь между ребенком и родителями; любовь платоническая; недавно возникшая и нежная; жестокая и конечно же страстная. Всякий знак и жест мог стать толчком к созданию искусства.       Прикосновение нежных материнских рук к пухлому детскому личику. Едва различимый неаполитанский розовый будет проглядывать на участках кожи запечатленных на холсте в лучистых, мягких мазках майской зеленой краски. Мэл тяжело давались картины подобного жанра—в её исполнении подобные наброски никогда не находили конца. Брошенные на полпути или в самом начале. Притягивали нежные пальцы к первым нанесенным слоям, но в итоге никогда не получали ласки большей чем мимолетное прикосновение. Стряхнуть пыль. Не более.       Картины молодой любви выходили яркими—Мэл любила рассматривать парочек, что тонули во влюбленности. Пальцы стремились изобразить бабочек с яркими крыльями — кадмий красный тёмный и светлый — с узором выполненным золотой поталью. Ненавязчивые и аккуратные линии киноварью. Вся нежность первой влюбленности истекала алыми цветами на холстах. Подобно вишневому соку расплескивалась в разные стороны. Подобно крови сгущалась к концу. Мэл всегда оставляла их практически законченными — один маленький мазок, чтобы завершить. Но у влюбленности нет ясного будущего. Расплывается перед глазами и не имеет четкого контура. Превратиться ли она в уверенную любовь приобретая синие оттенки спокойствия или распадется горьким лимонным послевкусием расставания?       Некую отдушину Мэл находила в картинах жестокой любви. Здесь есть возможность размахнуться: оставить слишком резкие и некрасивые мазки; позволить карандашу просвечивать сквозь плохо нанесенный слой краски; вовсе оставить часть холста белоснежной или кинуть в полотно жженной костью. Раскрывать перед миром боль и обиду. Запечатлеть измену и месть. А после скрыть в порыве эмоций. Тяжело быть зеркалом. Особенно зеркалом художника. Стоит ли говорить что чаще всего законченные полотна выбрасывались или сжигались? Иногда Мэл находила в себе силы и желания оставлять небольшие подарки тем, чью измену она наблюдала. Становилось чуточку легче — в голове прояснялось, а руки уже не дрожали так сильно.       Закончила ли Мэл хоть одну из своих картин? Она и сама не знает. Каждый раз вдохновение обрывалось или заставляло девушку отложить мастихин или кисти. Потворствовала и отступала. Откладывала и забывала. Так происходило из раза в раз пока не совершилось, без лишнего пафоса — чудо.       В ту ночь Мэл использовала весь свой запас церулеума, кобальта синего и ультрамарина. С её помощью Пилтовер сделал первый шаг к новому будущему. К новой эре — Эре Хекстека, облаченной во все оттенки синего и фиолетового. Фундамент из спокойствия и уверенности. Построенный на стертых в кровь коленках и испорченном в масле белоснежном платье. Мэл не отпускала мастихин до самого конца. Выводила королевской голубой очертания тонких мужских рук с золотыми родинками-звездами. Кончики которых удерживали шестерню из золотой потали — Мэл не могла не использовать любимое золото, отражающее цвет её мягкой души. А напротив в волнах тёмного кобальта осторожно наносила индиго, дабы передать смуглую спрятанную в тени кожу. Вдохновение требовало вывести на передний план светлое и изящное, уводя на дальний тёмное и громоздкое. Разум загорался подобно фитилю и разлетался мелкими искрами фейерверка. От карих глаз не ускользнуло ни единой детали: раскрывшая крылья надежда; дотянувшееся до славы одиночество и вспыхнувшая молнией любовь. Слишком много для одной ночи. Невозможно уместить всё эмоции и чувства проникшие сквозь серебряное зеркало — ощущения людей переплетены до неразрывного состояния. Они ведь и сами не осознавали как одним единственным броском простецкой шестерни обрекли себя, города и Мэл на что-то большее. Это нельзя называть любовью. Слишком низменно для огромного исписанного волнами холста. Недосягаемо. Как ни старайся. Сколько не тянись измазанными пальцами — остается лишь скрыть огромной тёмно-золотой тканью. Личное и сокровенное. Её особенное творение. Мэл вкусила запретный плод, даруемый редкому художнику. И она желала ещё…       Однако добыть ещё один плод оказывается чересчур сложно. И дело было вовсе не в способностях Мэл — уговаривать и договариваться она умела превосходно. Уж подкупить парочку мальчишек стать её музами, вероятнее всего смогла бы. Им ведь необходим спонсор? Медарда с удовольствием бы предоставила необходимое количество финансов ради того поразительного и захватывающего душу чувства. Единение с чем-то эфемерным и нереальным. Возможно её разум смог соединиться с самим аркейном...её не волновало от чего исходил поток. Она лишь хотела вновь в нём оказаться. Окунуться в ультрамариновый океан. Творить с закрытыми глазами. Слышать песни красок под пальцами. И всё её желание упиралось в нежелание глупцов видеть очевидное. Подобно контрастным цветам двое ученых находились порознь друг от друга. Выделяли и подчеркивали особенности каждого, но уперто не желали становиться ближе. Мэл хотела разорвать цветовой круг на мелкие кусочки и нарочно склеить его обратно так, чтобы красный и синий стали соседними, а не противоположными друг другу цветами. Нарушение. Против закона. Аляповато и вызывающе. Мэл выкидывает разорванный в клочья цветовой круг из окна. А после находит ответ в закате, что наблюдает из того же самого окна — фиолетовый.       План Мэл состоял в простых вещах. Взять изящный красный кадмий и маленькими добавлениями индиго растянуть его до фиолетового хинакридона. Капля за каплей. Оттенок за оттенком. Покуда два цвета не сольются в один. Пока не начнут создавать нечто выходящее за рамки привычного искусства. Почему Мэл решила взять за основу красный, а не синий? Красный имел большую сопротивляемость. Привычный сражаться, он плохо поддавался влиянию. И эту настороженность нужно сглаживать мягкостью индиго. Индиго послушно следовал указаниям и стремился смешаться с иными красками. Мэл нужно только направить — с какой именно.       Впервые Мэл подготавливает холст самостоятельно: подбирает подрамник из лучшего в Пилтовере дерева; натягивает самую дорогую хлопчатобумажную ткань; укрепляет холст проклейкой и наконец-то грунтует. Дело долгое и медитативное. Для её лучшей картины нужна лучшая основа. Так же трепетно она относиться к выбору цвета для имприматуры. Создавать исключительно фиолетовую их уже смешанных оттенков? Или пойти сложным, но более деликатным путем? Своим выбором Мэл считает— тиондиго розовый. Наносит его на грунт тонким полупрозрачным слоем. Отдает дань сладкой нежной влюбленности и огненной страсти. Вновь делает основной красный. Синий всё так же более подвластный её влияю цвет. Уже сейчас — лишь подготавливая холст — Мэл знает, что хочет увидеть. Медарда не только знает, но и добьется, чтобы маленький бутон фантазии распустится в великолепную розу.       Ожидание делает вкус желаемого плода ярче. Нельзя раньше времени трясти дерево. Есть возможность получить горький или более того — безвкусный плод. Поэтому Мэл ждет. Долго и терпеливо. Лишь изредка подталкивает. Практически сталкивает лбами. Отправить с поручением от Совета. Подарить билеты в лучший театр. Пригласить на совместный ужин, на который она так неловко забудет прийти. Случайно сломать замок в лаборатории, а после уверять, что совсем скоро придут ремонтники. И в конце концов ловит награду тонкими пальцами — становится свидетелем первого фиолетового заката. Прямиком в лаборатории напротив высокого окна. Пальцы начало ужасно колоть желанием уже сейчас. Запечатлеть всполохи лучей заходящего солнца, что ласкают горячими пальцами сбитые сном кудри. Отметить контрастной резкостью отлитые в кузне мышцы под смятой рубашкой. Она едва сдерживается, чтобы не убежать в собственную мастерскую. Прикрывает глаза и оставляет маленький плод на потом — дозреет. Мэл из будущего её обязательно поблагодарит.       Как только в руках появляется эскиз будущей работы, Мэл приступает к первым слоям. Её инструменты работают исключительно с розовым тиондиго. Исключить всякое сопротивление. Идти напролом и удивляться тому, что оттенок намного сговорчивее и приятнее в работе, чем привычный индиго. На самом деле не такой агрессивный и вспыльчивый — человеческое восприятие вынуждает реагировать на красный с опаской. Но ведь он так же цвет тепла и жизни. Чего-то домашнего, уютного и долговечного. Иногда даже Медарда совершает ошибки. В них нет ничего страшного. В дальнейшем будет знать, что стоит просто попробовать оттенок пальцами, прежде чем судить о его свойствах лишь по виду.       Красный отлично идет на уступки — Мэл благодарна, что теперь имеет возможность добавлять больше синего и не делать растяжку столь длинной. Благодарит за возможность делать резкие и размашистые мазки. Откровенность работы зависит от количества алого цвета. Тот без стеснения открыт и разрешает использовать себя чаще. Свободы для действий появляется больше и вот Медарда подписывает золотыми чернилами письма на закрытые вечеринки. Вскользь отмечает среди высокопоставленных гостей чуткость отношений известных ученых. Не забывает совершенно случайно ставить их имена под одной фамилией. Забавляется, когда оттенок индиго нехочет ложитьсяна её мастихин и постоянно падает на палитру. Вместе с ней веселится и кадмий, периодически сползающий медленными каплями по холсту, стремящийся смешаться с глубоким индиго.       И с наброском в алых тоннах она проникает в ту обитель, в которой обычно никого не должно находится. Однако творцу приложившему руку к столь прекрасному началу чего-то поистине божественного — позволено многое, если не всё. Мэл кажется, что её кончики пальцев испачканы в излюбленном за последнее время кадмие. Именно его следы привели её сюда. Мэл не только хороший дипломат, но и чудесный художник. А так же очень и очень жадный. Плоды с выращенного ею дерева позволено срывать лишь хозяйке сада — Мэл Медарде.       Поверх первых алых слоев наконец-то ложится индиго. Неловко затрагивает рваными краями изящные и волнистые мазки тиондиго. Обрамляет их, вынуждая загораться центром солнца. Мастихин двигается по карандашному эскизу медленно, едва затрагивая холст. Позволяет светлому ультрамарину впитаться. Практически поцеловать изящные изгибы рук, ещё не наполненные цветом. Жирным мазком берлинской лазури Мэл валит одну фигуру на белоснежные простыни. Мелкими штрихами намечает мышцы толстой шеи, крепких плеч, подтянутого торса и сильных бедер. Развод коленей делает мягче — там одна фигура пересекается со второй. Там происходит сложное для искусства — движение.       Сверху вниз неаполитанская розовая краска чертит прогнутую спину с уже знакомыми золотыми звездами. От неё мелкими мазками расходятся солнечные лучи заходящего солнца. Элегантность фарфора в развороте птичьих плеч на фоне раскрытого окна. Застыла в возвышенности над грубостью объемных форм под нею. Тяжелыми вздохами и тихими стонами Мэл удерживает на холсте воздушность тонкой фигуры. Её не удерживают, не сгибают, а наоборот поддерживают и дарят ощущение полета.       Мэл целовала собственные руки за то, что основным тоном картины сделала алый. Никакой другой цвет не смог бы передать объединившиеся в одном помещении страсть и нежность. Именно этот оттенок стремится к нежному скользящему розовому на худом животе. Именно он прекрасно смешивается с горячим бронзовым и разливает горячий металл по холсту. Именно он подстегивает ягодицы двигаться вверх от простыней, прямиком к венецианским тканям над кроватью. В них путаются первые неровные сиреневые оттенки звуков страсти. Никаких лишних движений. Ни единого ненужного мазка. Она смело мажет остатками голубой краски по тёмному бедру и вздрагивающим кудрям. И вот она перешла от основного к деталям. Масло — краски требующие терпения. Они не сохнут быстро. Позволяют исправить некоторые ошибки. Однако, Мэл старается не ошибаться и крепче хватает ручку мастихина.       Чем больше на картине появляется деталей, тем сложнее удержать общую атмосферу. Нельзя перегрузить и нельзя оставить незаконченной. Руки у Мэл слегка трясутся делая некоторые мазки неровными, но так даже лучше. Они идеально повторяют дрожащие от удовольствия конечности и спины. В желании оттенить яркость глаз, Мэл практически шипит в уже наступившую в комнате темень: — Я ещё не закончила,— и награждает фигуру из бронзы мелким мазком изумрудной краски. Заставляя своим шепотом эту же фигуру замереть не только на картине, но и в реальности. Под громкое дыхание без слов добавляет в зелень маленький кусочек золотой потали и с гордостью выпрямляется. Позволяя кадмию слегка потечь вниз по картине — добавляет живости и натуралистичности. Мэл не сдерживается в последних движениях мастихином. Не обращает внимания на то, как отстраняется от ощущения собственного тела. Целиком сосредотачиваясь на центре. Там где красный смешивается с синим. Сильнее и сильнее. Превращается в фиолетовый с мелким вкраплением золотого. Как жаль, что Мэл не успевает нарисовать за одну ночь несколько картин. Дерево приносит слишком много плодов и Мэл не успевает их срывать. Хочется запечатлеть не только движение, но и тихие, в неловкости первой страсти, стоны. Отметить царапинами ногтей на красках страсть оставшуюся в отметинах на телах разошедшихся в белых простынях.       Художник использует всего себя в своих творениях. Будь то силы или вдохновение. Будь то инструменты или его собственные пальцы с ногтями. Мэл специально чуть смазывает поясницу верхней фигуры, что сейчас так дрожит с прикрытыми глазами — желает сделать намек на последующий за запечатленным на холсте моментом оргазм. Художник не утруждает себя аккуратностью вне полотна. Мэл не стыдиться своих грязных рук и платья. Как и не стыдиться того, что позволяет себе чуть больше дозволенного. Мягкое прикосновение кистью к плечам тех, кто одарил её столь славным и щедрым древом. Очерчивает алый круг тиондиго вокруг одной из золотых звезд-родинок. А на бронзовом оставляет жирный мазок индиго. Слышит сквозь поток переполненный эмоциями и дрожью приглушенные смешки и даже мягкие благодарности.       Мэл бесконечно счастлива. Она может творить. Может творить бесконечно, пока абсолютно контрастные цвета перед ней смешиваются во что-то невероятно прекрасное. И это её вторая законченная картина. Наполненная любовью выходящей за рамки стандартного и привычного.       Мэл надеется, что это не последняя картина, которую она завершит с такими сверкающими от вдохновения глазами.