Daydream believer/Верящий в утраченные грёзы

Боль не даёт покоя. С того самого момента, как Джейс осознал, что застрял либо в альтернативной вселенной, либо в будущем своего мира, когда он проглотил эту горькую пилюлю искажённой реальности — его парализовала физическая мука. Еды у него достаточно, пусть и отвратительной, да и занять разум есть чем. Но сломанная нога, хоть и не терзает так сильно, как в момент падения в эту опустевшую оболочку Зауна… не перестает ныть. Непрерывно. Глубокая, костная, пульсирующая агония, к которой невозможно привыкнуть. Дома, в своем времени, он бы просто купил обезболивающее от головной боли или растяжения мышц в аптеке. Порой Виктор делился своими рецептурными препаратами — сейчас Джейс отдал бы что угодно за них. Он ничего не смыслит в химии или фармакологии, а каждое разрушенное здание в пределах хромающей досягаемости пустует. Остается лишь терпеть. Как выяснилось, он также мало что знает о человеческом мозге, который, похоже, изо всех сил пытается защитить его от непрерывных мучений, которые он должен испытывать. Его синапсы работают неправильно. Иногда он теряет сознание, когда боль становится невыносимой, просыпаясь от лихорадочных видений в холодном, но безболезненном поту, пока мозг не осознает окружающую действительность. Временами он впадает в жалкое самосожаление, думая, что никто никогда не страдал так, как он сейчас. Но даже сквозь туман в голове он понимает, что это неправда. Он в долгу перед Пилтовером и Зауном — должен попытаться вернуться домой и предупредить их о грядущем, если они не примут меры касательно Хекстека. Он в долгу, потому что именно он причастен к появлению Хекстека. Ладно, учитывая количество свободного времени, он не только жалел себя, но и вообразил себя неким мучеником. Можно его осудить. Ему нужно за что-то цепляться, чтобы найти причину жить дальше. Нужно только дождаться, пока нога заживет достаточно, чтобы взобраться обратно в Пилтовер. Необходимо найти того человека в мантии. Осталось недолго. Между периодами отдыха он поддерживает костер для тепла и чтобы сделать более съедобными зараженных магией грызунов и ящериц, обитающих внизу. Согласно его меловым отметкам, прошло две недели, хотя он мог ошибиться на день-два, не видя солнца. Огонь горит, и не считая боли, он устроился настолько комфортно, насколько это возможно в ожидании, пока нога заживет. Впервые с момента своего заточения здесь Джейс издает измученный вздох и, преодолевая внутреннее сопротивление, высвобождает свой член. Его измученному телу отчаянно требуется хоть какая-то порция эндорфинов. От него исходит тошнотворный запах, но в этом безлюдном мире есть только он сам, его мысли и его боль. Какая теперь разница? В этом стерильном безмолвии почти утешительно осознавать, что он все еще здесь — потный, дышащий, отталкивающий, но несомненно живой. Увлажнив ладонь слюной, он обхватывает себя у основания. Одно лишь осознание того, как сильно ему это необходимо, приносит мгновенное облегчение, вызывая полубезумный смешок. Хотя у Джейса никогда не возникало проблем с воображением в подобных делах, сейчас он жаждет хоть какого-нибудь визуального стимула. Использовать яркие воспоминания о Мэл кажется почти кощунственным — она где-то там, возможно мертва в этой временной линии. Впрочем, она бы его простила. Он вспоминает их последнюю ночь вместе, за несколько дней до взрыва. После изнурительного дня он даже не был уверен, захочет ли она близости, но в постели она прижалась к нему сзади, и ее нежные руки подарили ему желанное отвлечение от реальности, в котором он так отчаянно нуждался. Рука Джейса замирает, он прикусывает губу. Да, отвлечение от проблем с советом, надвигающейся гражданской войны и изгнания Хеймердингера. Но больше всего — от стремительного угасания Виктора. — Блядство, — тихо бросает он, смахивая предательскую слезу. В этом подземелье он часто плачет. Из-за физической боли. И его раздражает, что даже в таком личном, интимном моменте она мешает. Впрочем, возбуждение не угасло, лишь отступило. Он делает глубокий вдох, вглядываясь в огонь, и продолжает. Мэл редко позволяла ему вести в постели, и та ночь не стала исключением. Как всегда, было упоительно наблюдать, как она, прекрасная и властная, подчиняет его своему ритму, позволяя полностью раствориться в ее лице, в звуках ее наслаждения, в ее теле… Да, ее тело. Безупречное и строгое. Сила ее бедер, как она покачивалась, позволяя нежить ее изгибы, как идеально его руки обхватывали ее талию. Его глаза почти закрыты, пламя создает мерцающие видения под веками, когда он думает об этой изящной талии. И внезапно в его воображении место Мэл занимает Виктор. Джейс выругивается и сжимает основание своего члена. Он ведет эту внутреннюю борьбу уже… почти десятилетие. Насколько неправильным кажется использовать образ Мэл здесь, внизу, но по крайней мере это реальные воспоминания, и она не испытывает к нему ненависти. Но мысль о том, чтобы делать это на Виктора должна вызывать куда больше моральных терзаний. Джейс никогда не признавался в своих чувствах, а когда стало слишком поздно, Виктор ушел. Сказал, что между ними больше ничего нет. Что какое-то время их связывала лишь привязанность. Что он вообще имел в виду? За месяцы отношений Мэл многому научила Джейса. Но теперь он ассоциирует Хекстек с этой бесконечной пыткой, с концом света. И именно Мэл и подобные ей убедили его использовать Хекстек так, как он это сделал. Если бы решал Виктор, они никогда не построили бы Хексврата, и возможно, это будущее никогда бы не наступило. Все его идеальные версии будущего всегда строились вокруг Виктора. Джейс сжимает ладонью член и вновь чертыхается. Никогда прежде дрочка не давалась ему столь мучительно. — Прости, — шепчет он пламени. А затем намеренно позволяет мыслям унестись к Виктору. Пусть это и неправильно, но он не мог удержаться. Особенно всякий раз, когда был пьян, неизменно возвращался к фантазиям о голосе Виктора, его пальцах, остроумии и тех очаровательных родинках — снова и снова. Сейчас, когда боль пронзает его как никогда прежде, и возможно, он больше никогда не увидит Виктора, почему бы не предаться мечтам о несбывшемся? В повторяющихся грёзах он находит в себе смелость сделать первый шаг в ту самую ночь. Ночь рождения Хекстека, когда после электрически-синего волшебства Джейс помогал Виктору добраться до комнаты из-за сломанной трости, и тот улыбнулся ему на пороге. В реальности Джейс ушёл, но в его многолетних фантазиях он просится войти и целует Виктора, едва переступив порог. Или Виктор целует его первым. Или, когда особенно возбужден — они вовсе обходятся без поцелуев в тот первый раз, едва успевая избавиться от одежды, пока адреналин вскипает под кожей. За этим следует вереница менее детальных фантазий, растянувшихся на годы. Тот случай, когда они застряли в пробке после конференции в удушающую жару, и Виктор остался лишь в белье на пассажирском сиденье. Первый (и единственный) раз, когда Виктор по-настоящему разозлился на него, и Джейс жаждал, чтобы тот ударил его, дал пощёчину или схватил за горло. Все те моменты, когда Виктор засыпал на диване в их лаборатории, и Джейс укрывал его одеялом, наблюдая, как разглаживаются его вечно обеспокоенные брови, даря момент умиротворения. Джейс замедляет движения, меняет хватку, обнажая чувствительную головку. Сжимает её, ласкает, его дыхание учащается. Довольно жалко, какой трусостью он отличился. Полдесятилетия, завершившиеся этим. Тоскуя по одним и тем же грёзам, потому что страшился всё разрушить. Их дружбу, их дело. Джейс всегда был склонен к безрассудству, но рискнуть потерять Виктора так и не осмелился. На этот раз, когда слёзы скапливаются в уголках глаз, он не спешит их стирать. Он ведь абсолютно один. Поэтому позволяет им катиться, переводит дыхание и продолжает удовлетворять себя. Самонадеянно полагать, что лишь сам Джейс стоял на пути воплощения своих фантазий. Вероятно, Виктор видел в нём в лучшем случае друга. Он достаточно часто поправлял Джейса в понимании классовых отношений Зауна и Пилтовера, чтобы где-то в глубине души Джейс осознавал, что такой как он вряд ли заинтересовал бы Виктора. К несчастью, это возбуждает его ещё сильнее. То, что Виктор был единственным, кто осмеливался свысока говорить с Человеком Прогресса. Что он мог бы ответить взаимностью на чувства Джейса, но жестоко. Немного унизить его, возможно. Обратить свой острый язык на то, чтобы низвести Джейса до простого инструмента удовольствия, лица, на котором можно ездить верхом. Блаженство близится, и эндорфины милосердно притупляют боль в его ноге. Он жаждет этого кратковременного экстаза, этих нескольких секунд, когда разум может освободиться от бремени страданий хотя бы на краткий миг. Когда Виктор покинул его, большая часть его тела уже была преображена хекс-ядром. Джейс старался не пялиться, однако не мог не восхищаться тем, что видел. Красота Виктора была одновременно завораживающей и зловещей, как живое воплощение их совместных трудов. В идеальном мире, где Виктор не испытывал к нему ненависти, не желал бы покинуть этот мир и не ушёл бы, Джейс непременно помог бы ему исследовать возможности нового тела. Поначалу с научной точкой зрения, но затем Виктор попросил бы...об ином. — Хаахх, — Джейс стискивает зубы и дарит себе финальную, уверенную ласку. Семя изливается на пальцы и землю. На жалкий миг боль отступает, но и Виктора рядом нет — лишь пустота. Джейс понимает, что ему, возможно, никогда не узнать, как Виктор воспринял бы его признание. …Если только не выберется отсюда и не попытается всё исправить. Нога постепенно исцеляется, но она поражена какой-то органической инфекцией от болезни хекст-ядра, разъедающей это мрачное будущее. Даже если Джейсу удастся вернуться назад, в своё время, он, вероятно, всё равно обречён. Джейс не может представить, что ждёт его наверху, когда нога окрепнет достаточно, чтобы выбраться из этой бездны. Но он твёрдо знает, что если сумеет вернуться домой, ему предстоят непростые разговоры. С Мэл — ради неё не меньше, чем ради себя. С Виктором — если тот соизволит выслушать. И если таково будущее, ожидающее его за трусость…что ему терять?