Оblitus deus

Вода в сосуде прозрачна.

Вода в море — темна.

У маленьких истин есть ясные слова;

у великой Истины — великое безмолвие.

      Разрушение былого величия — забвение. Он не пылал в гневе, не клял своих бывших последователей. Просто осыпался, суть божества растворялась в морской воде.       Резкий спазм дыхательных путей, с людьми такое бывает, при полном погружении в холодные беспокойные глубины мора. Кажется он был так близко ко дну, что чернота глубин не давала и шанса, чтобы выжить. Непроизвольный глубокий вдох. С людьми такое бывает.       «Почему мне больно?» — Немой вопрос застыл в его сиреневатых глазах. Грудь сжимась от давящей боли. Недостаток воздуха и страх открыть рот для вдоха.       «Нет! Нет! Нет!» — Разум находился в безумной панике. Отсуствие конроля над ситуацией не давало возможности закрыть глаза. Белок коих украшали красные хаотичные линии полопавшихся капиляров.       Сердце колось. Вот-вот выскочит из груди.

Тахикардия. Шок.

      Артериальное давление резко повысилось, паника возростала вместе с ним, затрудняя контроль над телом.

Страх.

      Он пытался что-то сказать, однако голос — звучал приглушённо, как эхо в пустом храме, слова распадались на слоги, которые никто уже не поймет.       Некогда роскошные одежды разорваны и развевались, словно призрачные щупальца в толще воды. Они больше не несли в себе ни символов, ни узоров, всё было стёрто подводным течением.       Несмотря на глоток соленной воды, организм пытался адаптироваться, но холод быстро начал подавлять функцию мышц. Дыхание стало неглубоким и неконтролируемым.       Сознание отделялось, руки сами собой перестали закрывать рот и нос. Желание дышать оказалось сильнее желания жить. Долгожданный глоток воздуха нес за собой новую порцию режущей боли. Но что-то внутри говорило:       «Дышать, я должен дышать. Следующий вдох точно наполнит мои легкие кислородом».       Однако это «что-то» нагло врало. Второй, третий, четвертый глоток наполнял легкие морской водой смешаной с его слезами. Пузырьки выгнаного воздуха с дыхательных путей поднимались на верх. Они спасались. Но павшее божество никто не спасет.       Руки и ноги теряли подвижность из-за спазмов и снижения кровотока.       Федор ощущал, как каждый миллиметр тела начинает неметь и тяжелеть превращаясь в камень. Кожа покрывалась мурашками, волоски на коже вставали дыбом от холода. Двигаться становилось все сложнее. Нет, не сложнее, а невозможно.       С шеи слетела порватая цепь с амулетом — последняя реликвия, смысл которой утерян. Корона с металических лавровых листьев, превратилась в ржавый, изъеденный солёной водой венец, искривлённый, словно его пытались выпрямить тысячи приливов.       Под водой он провел отсилы 5 минут, но для погибающих божеств, это время значило пять сотен лет.       Холод стремительно снижал температуру тела, мозг получал меньше кислорода.

Дезориентация. Спутанность сознания.

      Он ощущал проникающую по всей его сути апатию. Былое желание бороться исчезало. Все вокруг плыло.       «Верно, так и должно быть. Море плыть.» — Проскользнула мысль в ускользающем сознании.       Ему больше невиделось море, пред его глазами был лишь старый разрушенный храм.       «Домой. Мне нужно домой. Прихожани ждут благословения.» — Состояние отрешённости больше похоже на сон, чем галюцинации.       Тело — некогда сияющее, стало треснутое и выцветшее, как древняя статуя, брошенная среди руин. Крылья, если их все ещё можно именовать превратились в жалкие отростки. Кожа была покрыта трещинами, из которых сочилась не кровь, а нечто бесформенное — возможно, тень, возможно, забытые молитвы, сгорающие в пустоте.       Температура тела продлжала снижаться. Сердце замедлялось. Дышит он через раз.

Брадиакардия. Потеря сознания.

      Бороться за жизнь больше некому. Тело доходит до дна. Будь он в сознании, то обязательно почувствовал бы как песок противно соприкасается с окоченевшим телом. Словно наждачкой обрабатывая дерево.       Глаза — когда-то несущие мудрость, теперь отражают бездонную пустоту, потому что больше некому заглядывать в них с верой.       Покрытый не шелковыми одеждами, а тяжелой накидкой воды. Когда-то былое божество ощутило на себе. Как холод сперва вызывает сильные страдания, но затем тело погружается в некую «замороженную» полусонную фазу. После чего умер во сне.

— идеальная смерть для божества.

      От былого божества исходило странное ощущение: не страх и не гнев, а гнетущая тишина, похожая на звук осыпающегося пепла. Там, где оно проходит, вещи блекнут, утрачивают яркость, словно всё вокруг медленно стирается из реальности, как оно само.       Вскоре от него остался лишь шёпот, слишком слабый, чтобы его услышали…

***

Тихая ночь. Тёмное море. Конец пути.

      Он шёл медленно, почти беззвучно, ступая по влажному асфальту. Туфли глухо касались дороги, дыхание смешивалось с солёным воздухом, а сердце билось ровно, спокойно, будто уже смирившись.       — В этот раз все точно получится. — прошептал он сам себе. Мысли перебивали звук музыки в наушниках.       Город оставался позади — размытые огни витрин, далёкие силуэты людей, тени зданий, больше не имели к нему никакого отношения.       Там, на границе суши и воды, было тихо, только ветер шумел в кронах редких деревьев. Беспокойные волны негромко бились о бетон набережной.       Он остановился перел лестницей ведущей прямо к морю. Бездонное, бескрайнее, вечное. Оно дышало, шептало, ждало. Чёрная гладь колыхалась, как зыбкая, живая бездна. Луна вычерчивала на поверхности длинную дрожащую дорожку, будто приглашая: «иди сюда, растворись в глубине, стань частью этой тьмы».       Молодой человек вцепился пальцами в холодный металл перил, глубоко вдохнул, впитывая ночную прохладу. Всё, что было раньше, теперь казалось размытым, словно далёкий сон. Здесь, в этом месте, оставалась только пустота. И покой.       Где-то вдалеке перекликались чайки, но больше ничего не нарушало тишину. Волны звали, и он уже был готов ответить на их зов. Однако в это момент он увидел, то что его заставило вновь ощутить себя крайне неудачливым человеком.       Просто тень внизу, на мокром песке. Что-то странное, не принадлежащее ночному пейзажу.       Он замер осмотревшись по сторонам. Вокруг небыло ни души. Ночь была глубокой, а море — бесконечно тёмным. Волны лениво перекатывались по прибрежному песку, словно колыбельные вздохи чего-то древнего, равнодушного ко всему живому. На берегу лежало тело.       Сердце, до этого бьющееся медленно и спокойно, вдруг пропустило удар. Всё, что он чувствовал перед этим — холодное равнодушие, усталость, желание исчезнуть — в один миг рухнуло, будто в тело впрыснули нестерпимую дозу реальности.       Он медленно, спустился по лестнице ведущей слегка касаясь перил и сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Ещё.       Ноги утопали в мокром песке, волны лизали ботинки, но он не замечал. Он смотрел только на того, кто лежал перед ним, полуутонувший, оставленный морем.       Бледные руки раскинуты, словно в жесте покорности. Губы приоткрыты, но больше не дышат. Чёрные ресницы неподвижны, глаза закрыты.       Он смотрел на него, и внутри был немой вопрос:       «Почему он, а не я?»       Вот тот, кто уже дошёл до конца. Тот, кто сделал этот шаг. И теперь просто лежит здесь, оставленный, ненужный, безымянный. Лунный свет скользнул по бледной коже, по спутанным чёрным волосам, тяжело прилипшим к лицу. Волны лениво накатывали на неподвижное тело, словно не решаясь забрать его обратно, но и не отпуская совсем.       — Хах, если бы я прыгнул в воду, парой часов назад, то сейчас рядом с ним лежал бы ещё один? — Осаму усмехнулся разглядывая тело, его глаза загорелись. — Или это было бы парное самоубийство! — Он хлопнул в ладоши присаживаясь на корточки. — Ты конечно не девушка, но ничего такой. Даже в моем вкусе.       Неподвижен, белее выбеленных лунным светом раковин. Вода, неохотно выплюнув его из своих глубин, всё ещё накатывала, снова и снова облизывая его бледную кожу, словно не решаясь окончательно отпустить. Дазай медленно рукой дотронулся до чужой ладони. Холод. Абсолютный, пронизывающий холод.       Песок под ним был влажным, он впитывался в ткань одежды, покрывал его щёки мелкими тёмными крупинками. Ветер поднимал рваные клочья пены, играя с ними, как с призрачными тенями. Веки юноши были закрыты, дыхание — невидимо, почти неощутимо, словно само море всё ещё держало его в своей власти.       Пальцы дрогнули, но он не отдёрнул руку. Просто сидел рядом, глядя в лицо мёртвого незнакомца, а внутри него разрасталась тишина — не та, что зовёт в глубину, а другая. Та, в которой есть ещё место для жизни.

Он смотрел.

      Дазаю хотелось разбудить его. Хотелось потрясти за плечи, увидеть, как распахнутся глаза. Хотелось услышать голос. Но ответа не было.       Только далёкий крик чайки. Только плеск воды. Только его собственное дыхание, ставшее вдруг слишком частым.       Он резко встал сжав кулаки и сделал шаг назад.       — Я конечно рад за тебя, но два трупа на этом прекрасном пляже уже слишком. Покойся с миром что-ли…ну или как там говорят?       Будто освободившись от невидимой верёвки, развернулся и пошёл прочь. Море по-прежнему звало, но теперь его голос больше не звучал так убедительно.       Дрожь, но её ощутил не Дазай Осаму, а оживший труп.       Совсем слабая, едва заметная. Волна накатила чуть выше, окатила грудь ледяной водой, и в этом касании — сыром, пронизывающем до костей — случилось что-то неуловимо важное. Пальцы юноши дрогнули.       Не сразу, не резко — едва-едва, словно пробуждаясь ото сна, слишком долгого, слишком глубокого. Губы дрогнули, приоткрылись, и из них вместе с влажным воздухом вырвался едва слышный стон. Веки задрожали, тяжело поднялись. Первый вдох дался тяжело превращаясь в кашель. Вода извергалась из его рта сопровождаясь хрипами. Воздух заполнял дыхательные пути выгоняя воду.       Резко, болезненно. Как будто лёгкие внезапно вспомнили, каково это — втягивать воздух, каково это — снова принадлежать миру.       Это заставило Осаму замереть на месте. Он не сразу решился обернуться, но когда это сделал Осаму увидел как былой труп перевернулся на бок.       Грудь судорожно поднималась, и он закашлялся, выталкивая из себя остатки солёной воды. Всё его тело дрожало от боли, как будто застывшие, затёкшие мышцы протестовали против возвращения к жизни. Он снова закашлялся, плечи судорожно дёрнулись, песок больно врезался в кожу.       — Море отдало тебя обратно. Видимо не я один неудачлив в искустве убивать себя. — Дазай решительно подошел к незнакомцу. Он опустился на колени рядом с ним, придерживая за спину, чтобы тот сохранил положение лежа на боку.       В глазах несостоявшегося утопленика стоял мрак, но он уже чувствовал — холодный ветер, шершавый песок, вязкую влажность на коже. Он не знал, где находится. Не помнил, как оказался здесь. Только тяжесть во всём теле говорила о том, что он слишком долго находился в воде, слишком долго был частью её безмолвной бесконечности.       Он попытался пошевелиться, но тело слушалось слабо, будто он всё ещё находился в воде, всё ещё плыл в пустоте, где нет ни верха, ни низа. Голова кружилась, разум был затуманен.       — Анг…– Вглядываясь в Осаму, он попытался что-то сказать, но голос его был слаб, а мозг все никак не мог прийти в былое состояние.       Он закрыл глаза, вновь разрываясь между осознанием и бессилием. Лунный свет холодными бликами скользил по его коже, а волны продолжали подниматься, снова и снова касаясь его тела, как будто спрашивая: «ты точно проснулся? Тебе точно нужно вернуться?»       Однако когда-то великое божество уже не был в их власти. Его пальцы сжались, цепляясь за мокрый песок, и он сделал первое, мучительное движение. Он был жив, но не как Бог, а как человек.