Дорога в один конец

      Старый дом Союза, видавший лучшие времена, казался живым. Он скрипел, шептал, охал, уставший от долгой, насыщенной жизни. Ветер за окном срывал последние листья с деревьев, разбивал их о стекло, создавая бесконечную, тоскливую мелодию осени. Двор был пуст, лишь изредка дворовая кошка пробегала по дощатому крыльцу, оставляя едва заметные следы.       Советы, сгорбившись, сидел в своем старом кресле. Его огрубевшие от работы пальцы сжимали чашку крепкого чая, а на краю стола стояла непритронутая пачка сигарет. Щетина на лице стала гуще, седина заметнее, а морщины глубже. Жизнь давно лишила его былого огня, но внутри все еще тлело что-то тяжелое, нерушимое, скрытое за посеревшими, но все еще живыми глазами.       Когда раздался стук в дверь, он не сразу поднялся. Постоял, раздумывая, а потом, с тихим вздохом, направился к входу. Открыв дверь, он замер. На пороге стоял тот, кого он предпочёл бы никогда больше не видеть.       Рейх изменился. Все такой же жилистый, тонкий, но больше он не выглядел как тот дерзкий, напыщенный молодой человек, что когда-то с головой бросался в пучину своих амбиций. Теперь он выглядел иначе — осунувшийся, сдержанный, с легкой сединой на висках. Белая рубашка аккуратно заправлена в брюки, но вид у него был уставший. Мир слишком долго давил ему на плечи.       — Здравствуй, Советы, — голос у него был тихий, вымеренный.       Союз молчал. Нахлынули воспоминания — слишком многие, слишком старые. Вспышки страсти, ссоры, крики, смех, поцелуи, предательство, война, огонь, холодные стены тюрьмы. Он помнил все.       — Чего пришел? — наконец спросил он, сурово оглядывая гостя.       — Говорить.       Тишина повисла между ними, густая, тяжелая. В конце концов Союз устало вздохнул и отошел в сторону, впуская его в дом.       Кухня была теплой, пахла чаем и древесным дымом. Союз сел обратно в свое кресло, а Рейх устроился напротив. Он держал спину ровно, все еще опасаясь показать слабость. Его взгляд скользил по комнате — полки, книги, старый телефон, часы, мерно отсчитывающие секунды. Все здесь было пропитано временем.       — Ты изменился, — произнес русский, разглядывая его.       — Так же, как и ты, — спокойно ответил Третий.       — Я-то... — он качнул головой. — Я просто старею.       — И я.       Они замолчали. Чай медленно остывал в чашках. Где-то за окном завывал ветер, играя с голыми ветками деревьев.       — Почему ты пришел? — наконец спросил Союз, пристально глядя на него.       Рейх опустил глаза, чуть передвинул чашку на столе.       — Потому что я больше не тот, кем был. Потому что хотел сказать это тебе. И потому что, наверное... — он замолчал, подбирая слова. — Потому что ты — последний, кто остался.       Мужчина усмехнулся, но в этой усмешке не было злости, лишь усталость.       — Последний, да? — он взял сигарету, прокрутил ее в пальцах, но так и не закурил. — А что дальше? Думаешь, мне есть до этого дело? Думаешь, что после всего, что было, я просто приму это? Как будто ничего не случилось?       Рейх смотрел на него, и в его взгляде не было прежней искры. Там ничего не было.       — Нет, — сказал он. — Я не прошу принять. Я просто хочу, чтобы ты знал.       Тишина снова окутала их. Двое мужчин, когда-то бывших молодыми, теперь сидели друг напротив друга, разделенные не только столом, но и прошлым, которое, сколько ни пытайся, нельзя стереть.       — Значит, ты изменился, — скептично произнес Союз.       — Да.       — Поздновато, не находишь?       Немец ответил не сразу. Он сжал пальцы, собираясь с мыслями, а затем тихо, обречённо произнес:       — Прости.       Советы поднял бровь, но не сменил выражения лица. Он смотрел на него долго, изучающе, пытаясь понять, насколько эти слова были искренними. В груди что-то сдавило, но он не позволил себе показать этого.       — Ты думаешь, что достаточно просто сказать это? — его голос был низким, с легкой хрипотцой. — Думаешь, что можно взять и перечеркнуть все?       — Нет, — Рейх поднял голову, и в его глазах было нечто, похожее на тоску. — Но я больше не знаю, что еще сказать. Я не могу изменить прошлого, не могу вернуть все назад. Но я хотя бы могу признать, что был... — он замялся, подбирая слово. — Был чудовищем.       Русский молчал.       — Я не прощаю тебя, — наконец сказал он, и Рейх кивнул, будто и не ждал другого ответа.       Снова повисла тишина, но она уже была иной. Не напряженной, а скорее выжидательной. Союз тяжело вздохнул и посмотрел в окно, где по стеклу мерно барабанил дождь.       — Но, видимо, нам двоим просто ничего не остаётся, — сказал он устало.       — Раз уж ты здесь, можешь остаться на чай.       Рейх опустил взгляд, чуть кивнул. Союз отвернулся, делая вид, что не замечает, как дрожат его пальцы. Он не простил. И никогда не простит.       И так же никогда не скажет вслух. Но что-то в нем все же сдвинулось, и, возможно, в этом и крылась их последний шанс.