Никчёмный Демонёнок

***

      Капли дождя бьют по старой черепице, напоминая звук летнего дождя, обманывая затуманенное сознание. Если сильно-сильно зажмуриться, то можно на секунду забыть обо всём, что вокруг, вернуться домой, где трава росла высоко и после дождя пахло землёй.       Но не получается – холодные капельки иглами входят под кожу, волосы липнут ко лбу, а крылья всё сильнее тяжелеют, пропитанные влагой. Ком в горле не даёт вдохнуть: он задыхается в своей агонии, нахохлившись у высокого шпиля, словно чёрная ворона. Под светом алой луны его фигура едва различима, а вода, льющая с неба, глушит сиплые всхлипывания, что изредка вырываются из-за стиснутых зубов.       Вина съедает изнутри, но куда сильнее – жалость и ненависть к самому себе.       Он позволил этому случиться…       Кучка людишек, эта грязь под ногами бессмертных, они переиграли его…       Нет, эта старая карга!       Это всё Донован – он знает. Глаза горят красным, а ногти вжимаются в ладони, оставляя следы-полумесяцы. Продумывает, как расчленит эту тварь медленно, с особой жестокостью, как отплатит ей её же монетой, но ярость в сердце быстро сменяется ядовито-зелёной безысходностью, сжимая жилу в тиски почти животным страхом.       Пилеон едко ухмыляется сквозь слёзы, разжимает кулаки, отстранённо замечая струйки крови, следующие от ранок, оставленных им же, смешивающиеся с дождём на своих ладонях.       Забавно, что он всё ещё жаждет выжить, хватаясь за жизнь, будто назойливая пиявка, что никак не напьётся крови. Боится умереть, будто бы жизнь его уже не ад.       Какой из него демон?.. Права была мать – никудышный.       «Я поднимаюсь к небесам, и моя тень лежит в скалах, маленькая, как зрачок мышонка… Я опускаюсь на землю, и моя тень встречает меня, как мой брат…»       Шариковая ручка держится непривычно в руке, привычной писать пером, но он пишет, подражая манере, что подглядел у неё.       Кажется, будто ручка – продолжение её побелевших пальцев, сжимающих пластиковый цилиндр с неимоверной силой, когда рука усердно выводит очередную пентаграмму в потрёпанной тетрадке, а чернила – её черная поганая кровь.       Пилеон наблюдает за ней давно, следует по пятам, словно тень, подмечает всё до мельчайших деталей и несовершенств, а она словно вовсе не замечает, смотрит сквозь него, не видя в нём никакой угрозы, даже когда он врывается к ней в комнату и крушит всё в поисках Ады.       Глаза на миг загораются алым -он видел мимолётную жалость, смешанную с презрением на её обычно тупом безразличном лице. Хотелось вынуть её тёмные глаза, столь похожие на его собственные, разрезать губы, уголки которых всегда смотрели вниз, как и у него самого, окрасить алебастровую кожу её же алой кровью, искромсать вороные волосы, сделать что-нибудь, чтобы получить толику её внимания, доказать, что он хоть чего-то стоит.       Поэтому он следит, словно коршун, безмолвно и смиренно, ждёт чего-то, сам не понимая чего.       «Ты поднял меня на крылья ветра, бросил меня в бурю, и разрушилась слава моя.»       Выцарапывая неуклюже строчку на отсыревшей бумаге, он морщится от едва уловимого запаха гнили, витающего в помещении.       Кажется, он знает её всю, до самых незначительных черт. Рука самопроизвольно черкает набросок её скорбного лика, раздражающе-схожего с его собственным, но даже больше – с лицом его матери.       В ту ночь он вновь в её коморке. Спит ли она или лишь делает вид, будто заснула, он не знает, но ему плевать, впрочем, так же, как и ей самой, думается ему.       Берёт оставленную раскрытой тетрадь, вчитываясь в нестройные каракули, когда взгляд выцепляет последнюю строку, которая ещё блестит свежими чернилами.       «И меч пройдет душу твою, — да откроются помышления многих сердец».       Они встречаются взглядами, когда демон медленно поднимает взор от написанного, и он чувствует, как безнадёжно проигрывает ей.       Ненависть, что копил желчью в душе, бурлит под её немым взором, напоминающим укор в глазах матери. Грозные крылья за спиной никак не помогают, он чувствует себя грешником в судный день, ломаясь перед ней, будто вовсе не он демон, а она, рыдает беззвучно, падая на колени, признавая собственное поражение.       Пилеон тонет в своей боли, страхе, ненависти, красная пелена застилает его сознание, и он погружен в неё, задыхаясь в безмолвном крике, пока не ощущает её невесомое касание.       Прохладными пальцами она приподнимает его подбородок, вынуждая взглянуть, возвышается над ним в тонкой сорочке, холодная и тихая, будто водная гладь, но его взгляд ловит бугорки её напряженных от холода сосков.       Она лишь человек – осознание приходит к нему внезапно, но от него хочется то ли рассмеяться, то ли разрыдаться сильнее. Теперь знает – не заставит себя убить её, и от этого дыра в его зияющей груди наполняется лишь всепоглощающей чёрной безысходностью.       Встречает её прищуренный взгляд блеснувшей безумством улыбкой и кривит губы шире, видя неудовольствие в ее нахмуренных бровях. Звонкую пощёчину, от которой голова откидывается назад, Пилеон принимает с жадностью изголодавшегося по ласке пса, смотрит исподлобья, ощущая как скула горит от удара, молчит, ожидая сигнала от неё, принимая её безоговорочное превосходство.       Лэйн выпрямляется, откидывая тёмную копну волос за спину, ногой касаясь плеча демона, что сидит перед ней на коленях, приподнимает ступни, и тот понимает намёк, бережно подхватывая их.       - Целуй.       И он подчинился, поддался змеиному искушению, припал к ней, словно изнемогающий от жажды путник к целительному источнику, желая испить её всю, высушить, залатать ею свои раны, забрать её себе, чтобы лишь он мог быть покорным псом у её ног, чтобы она видела его одного, нуждалась в нём одном, чтобы забыла о Каине…       - Посмотри на меня, - она мягко пригладила его растрепавшиеся кудри, и задержала взгляд на покрытых поволокой глазах, смотря почти с нежностью. – Будешь послушным?       Это отнюдь не было вопросом, но Пилеон не сумел бы возразить, даже если бы она ударила его вновь.       Всё же, он был никчёмным демоном. Рабом своих чувств, всепоглощающей ненависти и похоти. Совершенно больным, без толики гордости, потакающим своим самым низменным и извращенным желаниям, ищущим успокоения в объятиях той, чьё нутро жаждал вывернуть наружу.       Изливая семя в её лоне, он не думал ни о ком и ни о чем, помимо того, как томило в низу живота от того, как её влагалище пульсировало вокруг его члена, не желая выпускать.       - Ещё раз.       И он покорился её воле, как будет делать вновь и вновь, закрепив их сделку не кровью, а своим семенем, оставив свою судьбу на её бесстрастное суждение.