Забери мой покой на рассвете.

Это глупо — переживать за неё. Бояться ранить. Он даже кончиками своих тонких холодных пальцев не смел тронуть её, ведь, в его глазах она была самой хрупкой, даже тогда, когда была намного сильнее его самого. Это смешно — хотеть его увидеть. Дотронуться до худых бледных скул. Она боялась смотреть ему в глаза, потому что снова и снова тонула в чистоте и цинизме алого цвета. Она так сильно любила белые розы, но ей всё больше хотелось всем нутром ощутить его ярко-красный, обжигающий чем-то на подсознательном уровне. Он же хотел провести рукой по гладким рыжим волосам, перебирая прядь за прядью, наматывая, оттягивая, сжимая… Но раз за разом проклинал себя, вспоминая, как держал её невесомое стройное тело в руках. Как делал ей больно. Вспоминая, как взял её в плен, а она так и не знает, что в плен тогда угодили оба. Было страшно. Безумно страшно за неприкосновенность собственных принципов и мотивов. Она вновь шла по той же улице, а он вновь появился на том же месте, как и тогда. Девушка ощущала странное чувство дежавю, однако, что-то здесь было совсем по-другому. Их удивлённые взгляды встретились и оба остановились в нескольких метрах друг от друга. Её распущенные рыжие волосы переливались в теплых лучах солнца, которое садилось прямо за его спиной. Такая ожидаемая и такая внезапная встреча глазами иглой кольнёт в самое сердце и с губ Гвендолин слетит тихий испуганный вздох. Взгляд юноши потупится, когда тонкая девичья рука по привычке засветится, и алые глаза едва-заметно сверкнут, опускаясь вниз. Он не хотел побеждать её. Она не хотела спасаться. Но это не имело значения, ведь, здесь и сейчас — они всё ещё войны разных сторон. Люди с разными целями. Два цинника, готовых наступить друг другу на горло. Но, почему-то, каждый из них снова пытаются упустить оппонента из вида, молча проходя мимо. Словно и не встречались. И не имели возможности всё закончить быстро и беспристрастно. Каждый собирался идти своей дорогой, молча и без оглядки… Но кто-то обязательно должен был дать слабину. Сдаться. И он готов взять на себя этот крест. По доброй воле первым сорвётся с места, впечатываясь в чужую спину. Она искрит, светится ярко-розовым, того и гляди, атакует, но всё равно не шевелится. Не понимает. А, может, боится понять. Наверное, это был один из самых отчаянных поступков в его грёбаной и сумбурной жизни. Здесь и сейчас — прижимаясь к ней всем своим существом, вдыхая нежный запах шампуня, что смешался с какими-то духами — он чувствовал себя на краю обрыва. Но, чёрт возьми, ещё никогда ему не было так тихо, легко и спокойно. Она чувствовала его дыхание на сгибе шеи, чувствовала, как тёплые дрожащие губы едва касались чувствительной тонкой кожи. Это так необычно… Теперь она понимает, что парень только на вид холодный. Сейчас же — нежно скользя носом по её почти гусиной шее, всё сильнее вжимая стройное тело в себя — он дарил этому телу всё тепло, на которое был способен. Души обоих сгорали от мельчайших прикосновений, будь то поглаживание по спине или робкие переплетения рук. И он внимательно смотрел на их влажные, сцепленные в замочек, пальцы. Смотрел таким странным, туманным взглядом, будто перед ним абсолютная пустота. Но в этом взгляде читалось и нечто иное — ему однозначно было страшно от происходящего, мысли путались и не было ни малейшего понятия о том, что с ними будет завтра, через неделю, через час… Или через несколько минут, когда каждый пойдёт своей дорогой. Как им смотреть друг на друга? Как продолжать свой бой? Он хочет забрать её, как омнитрикс. Вырвать и то и другое из жизни соперника раз и навсегда. Уберечь. Присвоить. И никогда не выпускать из своих потеплевших рук. Девушка чувствовала себя такой ослабевшей в его объятиях. Словно, её внезапно разбудили, но сон остался. Она обмякла и теперь стояла лицом к нему, робко держась за опущенные худые плечи. Как же им было мало друг друга, хотелось раствориться навсегда в этих мгновениях. Прижаться так сильно, чтобы стать одним целым. Он гладил её волосы — такие мягкие и красивые, держал разгорячённую руку на талии, а сердце готово было выскочить из груди. Быть может, в другой реальности, в других обстоятельствах — у них было бы больше шансов. Но здесь и сейчас, стоя под холодным ночным небом, они молча пообещали друг другу забыть эту встречу. И она тихо отстранится, с щемящей болью в груди. Их руки до последнего будут с нежностью держаться друг за друга, и в самый последний момент, когда она, развернувшись, плавно вытащит ладонь из мягкого плена, он с силой схватит её за запястье, вновь притягивая к себе. Он не готов её отпускать. Только не сейчас, только не в эту минуту, когда звёзды светят так ярко, а улицы такие тихие и безлюдные. Он не готов терять её прямо сейчас. Ему нужна ещё хоть минута. Всего минута, и он вновь перестанет вести себя, как чёртов слабак перед ней. Она стоит молча, неподвижно. Так и не повернулась к нему, будто, старалась быть сильной за них двоих, и это сильно бьёт по чужому сердцу и самомнению. Он правда слабак. Теперь отнекиваться бессмысленно. Он готов на всё, лишь бы удержать её рядом, готов упасть на колени, целовать руки, просить прощения, лишь бы у них появился шанс. И, видимо, Гвен слишком любит давать второй шанс злодеям. Хотя, опыт показал, что она даст и третий, и четвёртый, и будет верить им до самой последней минуты, даже если её ждёт лишь разочарование. Но Альбедо клянётся себе, что ему достаточно одного только шанса, чтобы исправить всё между ними. И Гвен, как ни странно, верит ему. Она закрывает глаза, когда подушечки пальцев осторожно касаются чужих скул — не потому что ей противно смотреть. Наоборот, она хочет Увидеть. Но не так, по-настоящему. Её кожа излучает слабый розовый свет, а волосы тихонько шевелятся, будто, обдуваемые ветром, и она чувствует… Чувствует его внутренний облик — не тот, что стал тюрьмой для Альбедо и не тот инопланетный, в котором он был рождён. Она видела намного глубже, намного тоньше ощущала всё его существо, очертания побитой души. Она — анодит, и ей открыта внутренняя суть вещей, она может увидеть то, что надёжно скрыто от всех остальных форм жизни. Она видит и чувствует всё его нутро насквозь — его цвет, его энергия, его запах… И белое, нарастающее свечение, которому она верит на все сто процентов. И в тот момент, когда она вновь откроет глаза — перед ней будет всё то же свечение, всё та же душа, которую она теперь будет видеть, не смотря ни на что. Ей хочется следовать по пятам за этим свечением, за этой тайной и, на удивление, до смерти нежной стороной его личности, существующей лишь для них двоих. Как же они смогли допустить всё это?.. Как посмели себя предать? Гвен не помнит, в какой момент ей почудилось, будто у Альбедо совершенно нет ничего общего с ДНК её двоюродного брата. Они же такие разные, неужели лишь она одна видит эту грубую грань, больше похожую на обрыв, в который она, оступившись, рухнула? А вот Альбедо помнит всё ясно и красочно, словно только вчера взял на руки хрупкую, но сильную девушку, а ощутил лишь тяжесть собственного неверного выбора. Тогда он впервые замешкался — сделал шаг и застыл на месте, случайно уронив свой взгляд на красоту её подрагивающих чёрных ресниц. Это длилось недолго, всего пару мгновений, но тогда он впервые осознал, что в его руках находится та самая Гвен Теннисон, оставляющая после себя только шлейф духов, строгость зелёных кошачьих глаз, и непонятное чувство проигрыша. Но одно до сих пор неясно: как он осмелился посмотреть ей в след? Как могло ему хватить эгоизма и наглости? Он не знает. Ровно как и не знает, зачем она позволила ему это сделать. Зачем не ударила, когда ледяные пальцы впервые обхватили тонкое тёплое запястье, вынуждая остановиться? Зачем её кулаки не обрушились градом на его грудь в тот миг, когда он позволил себе впиться в её приоткрытый от удивления рот? Зачем?.. А самое главное: зачем они добровольно и осознанно продолжают это безумие, утратившее последние капли здравого смысла? Вражда затянулась, как затянулась и страсть петлёй на шее галванца. Что делать дальше — он не придумал. И упорно гонит прочь эти мысли, ведь сейчас ему всё ещё можно быть слабым и инфантильным, цепляясь пальцами за тепло её мягкой кожи. А затем дрожащие руки обхватят щёки Гвендолин, и он с грустью оставит поцелуй сначала в самом уголке её губ, не решаясь усугублять ситуацию ещё больше, а после вновь прижмёт к себе послушное ласковое тело, невесомо касаясь губами её вспотевшего от переживаний виска. Глаза, напоследок, обменяются двуличными взглядами, полными нежности и тоски, и он исчезнет под зажигающимися фонарями, забирая с собой последние секунды её покоя. Они придумают. Они обязательно придумают, что делать, а пока… Ей пора возвращаться домой.