Ландыш

Шарли чувствует руки Анри на своëм хрупком, девственно белом, незамаранном доселе грязью тельце. Уж много кто пытался сломать её, запачкать людскими цветами - но оставалась бела она, как лист чистой бумаги, как первый снег, как распустившийся с приходом весны ландыш, тянущийся к солнцу, которое, если пожелает, сломит его в любой момент, стоит ему пригреть посильнее. Станет немного жарче с приходом лета, и растение несчастное умрëт. Но тянуться оно продолжает несмотря ни на что - тепло есть жизнь. Так и Анри для Шарли была солнцем - лучиком среди толпы одинаковых лиц, девочкой, к которой она со всех сил тянулась, стараясь согреться от безразличного, холодного окружающего мира, который только и жаждет того, чтобы окунуть несчастную Лотту в грязь лицом - а она беззащитна, слово тот самый ландыш. Оторвут его от родной почвы, порвут все лепесточки да кинут на погибель верную, набаловавшись, а он и сделать-то ничего не сможет. Ему нужна защита и охрана. От Анри чувствовалась эта защита - девочка, что побудет рядом, пока остальные тычут пальцем и хохочат вслед. Девочка, что наставит Лотту на правильный путь и скажет, как ей поступить. Девочка, что будет бороться с ней а не против неë. Генриетта - заповедник для хрупкого, маленького ландыша. . Мисс Уорхол часто говорила своему цветочку - "Не будь доверчива к людям, они коварнее и злее, чем кажутся" . "Только и ждут твои одноклассники, что проведут тебя вокруг носа - опустят и унизят, вот и всë!" . "А всем мальчикам от тебя и вовсе одно лишь нужно, знаешь? " Лотта знала. Лотта знала, но признавать не хотелось. Лотта знала, но признавать не хотелось что удар в один день она получит от той, что всë это молвила так настойчиво. Лотта сжимала чужую руку, пытаясь уверить Анри, что всë хорошо. Анри сжимала еë руку в ответ. Шарли чувствует, как эти руки - обладатели холодных, тонких пальцев, - скользят по шее, обжигая бледную кожу, словно готовые сжаться в любой момент прямо на глотке - ограничат дыхание и заставят от себя полностью зависеть. Даже дышать можно будет лишь тогда, когда руки дозволят жадно глотнуть воздух и когда позволят с шумом его выдохнуть, освобождая свои лëгкие. Шарли зависима от своей милой Генриетты. Шарли бы предпочла, чтобы Уорхол задушила еë на совсем-совсем, чтобы та прекратила жить вовсе - чтобы было уже совсем всë равно, что сделают с бездыханным и безрассудным телом. Шарли чувствует себя униженной, опущенной и втоптанной в мерзкую, вязкую, чёрную грязь. Она ожидала пинка в спину от кого угодно - тот одноклассник, чьи мозги ей пришлось собирать с пола, когда голова его случайно сдетонировала - "оно и понятно, ведь рассудок у него явно отшибло не слабо. Остерегайся его лучше, а то мало-ли, чего там взбредëт в эти взоравшиеся остатки" - так говорила Уорхол. Та девчонка, что была инициатором драки за домом перед школой - как говорила Анри, больно сделала одному, больно сделает и второму - а Шарли как раз миловидная и нежная, таких жертв обожают. Да даже от того мальчика, который и был жертвой той беловолосой и безликой, что ходил да глаголил повсюду о том, что он Бог мира сего. Даже от него ожидать подставы было вероятнее. Подруга часто за глаза говорила о нëм. О том, что от Лотты ему нужно только тело, "он поматросит и бросит". Интересно, кому из них теперь интереснее тело Вайлтшайр? Тем ли рукам, что аккуратно сейчас забираются под ткань тëплого свитера? Все вопросы от Лотты успешно проигнорированы настырной девочкой сзади. Лишь раз она нервно выпалила, впиваясь коготочками остро-заточенными в фарфоровую кожу, что так надо, и что, неприменно, Лотте тоже будет приятно. Приятно. Приятно - слово эхом отлетает сначала от ушных раковин, потом от черепной коробки. Летает туда-сюда, туда-сюда, стучится о кости, а вылететь обратно не может. Приятно. Приятно... Может быть, и взаправду приятно? Может быть, ради своей дражайшей подруги немножко можно и потерпеть? Не смертельно. Она тоже человек. Может быть, ей просто немного не хватает своей физической разгрузки. Мальчикам от неë только тело и нужно, а Лотта всегда рядом - да и обещала ведь, что придёт на помощь, если Анри того попросит. Так ли легко отсечь свои обещания? Шарлотте неприятно. Но она потерпит - как терпит обычно. Как когда ей обрезали волосы. Как когда разбили лицо до синяков и гематом, которые осторожно старался лечить Феликс. Как когда дорогие учебники и тетрадки были найдены в грязи в помойной яме, и пришлось ходить ни с чем. Она терпела. Молчала и улыбалась нежно в лица своим обидчикам. И ведь всё это были люди совсем незнакомые, за чье благополучие ей, вроде, и переживать не стоит. А здесь на кону стоит лучшая подруга. "Она не сделала ничего, что было бы больно. Она не сделала ничего, что было бы плохо. Она всегда помогала, была рядом. Так помоги же и ты ей хоть раз, Шарли. Не будь эгоисткой. Да и вдруг, если ты расскажешь, ей будет плохо. Ты хочешь стать предательницей в глазах её?" - глас хорошей девочки заставляет тело обмякнуть. Шарли смотрит пустым взглядом, прожигая алые небеса. Они на крыше, их может заметить кто угодно - школьная репутация полетит крахом, и девочки станут предметом нескончаемых сплетен за спинами. Шарли на это всë равно - отношения со школьниками у неë и так хуже некуда - дальше падать в этой яме банально некуда. Но из своей глубокой, тёмной ямы, заточена она в которой столько, сколько себя помнит, Лотта смотрит на Анри. Анри бродит где-то у края. Танцует у самого обрыва. Одно неловкое движение - она оступится и упадëт к своей подружке. Упадëт и станет причиной таких-же насмешек от одноклассников, таких же подозрительных взглядов от учителей. Станет частой гостьей директора - ввиду доносов часто даже на несуществующие деяния. Станет той, чью жизнь испортят, убьют и растопчат вместе с трупом - как жалкое насекомое - никто и не заметит. Еë милая Генриетта, настолько зависимая от чужого одобрения, всë равно сейчас не боится. Наверное, для неë это действительно важно. Важно. Важно. Голос не хочет замолкать. Пустые глазницы стремятся к небу, когда чужие ладони сжимают груди. Эти прикосновения такие.. Такие до невозможности чужие. Анри не может прикасаться к её телу так. Руки эти - не еë руки вовсе. Чужие, чужие грязные руки. Их оторвали у кого-то и пришили к еë запястьям ; руки эти сами по себе двигаются, от чего и не может мисс Уорхол сопротивляться их деяниям. На душе скребутся кошки, так надоедливо, со скрипом, и противно. Расцарапывая всё, что есть внутри до крови своими когтями Белые глаза бегают туда-сюда. Шарли хочет, чтобы Бог существовал и прямо сейчас забрал еë отсюда. Насовсем. Забрал истерзанную душу, позволив несчастной девочке бродить по небесам, прыгая по облачкам и срывая разноцветные бутоны пушистых цветов. А тело еë, истерзанное паразитами, оставил здесь, на земле презренной. Но Боги наши - мизофобы. Не нужны им грязные и мерзкие, запачканные и измазанные в мирских помоях души. Они хотят чистую, белую и непорочную душу, а не такую, как у тебя, Лотта, замаранную и противную, испорченную и деффективную от чужих касаний. Не даст Бог упокоиться тебе в спокойной обители своей, ведь запачкаешь ты всë вокруг чернилами своими, глупое дитя. Внемли сколько хочешь, и сколько хочешь бормочи себе под нос слезливые молитвы. Лотта не нужна Богу. Таких как она у него миллионы, и, стоит ему только захотеть, появится столько же. Средь детей своих и найдёт Он свою душу. А твоя, презренная, не нужна ему, отнюдь.... Но Шарли продолжает смотреть в небо. Будь она Богиней этого мира - она бы спасала каждую душу, ведь каждая из них - дитя еë, создание еë и каждое совершенно по-своему, пусть даже и создано руками такого порочного творца... Лотта Продолжает на что-то надеяться. Может, на то, что наконец перестанет чувствовать чужие руки у себя на промежности? Генриетта склоняется над еë ухом. Шепчет что-то, до невозможности тихо - ни единого слова Вайлтшайр не может разобрать сквозь нескончаемый звон, подходящий на колокольный, в своих ушах. Он громкий, перебивает любую речь и смешивает её в неясный набор звуков. Мочка уха, чуть прикушенная зубами, обжигается, но Шарли даже не дёргается, хотя тело её пробивает мельчайшая дрожь Чернила подступают к горлу. Лотта низвергает их из своего рта прямиком на свои руки. Чëрная рвота просачивается сквозь трясущие пальцы на землю. Анри всë равно - она и так насквозь пропитанна смолью. Сокровенные места на секунду отпуская, палец тянется к уголку губ, собирая остатки чернил. Они марают белую кожу, и Анри быстро утирает его салфеткой, так кстати оказавшейся в рюкзаке. Лотта смотрит ввысь, когда пальцы забираются внутрь чрева. Вглубь-наружу, вглубь-наружу. Есть ли в этом смысл? Что всë это значит? Шарли чувствует себя еще более грязной и противной Так просто отбросить всë возвышенное ради одной лишь глупой похоти. Лотта не видит лица подруги, но верит, что она улыбается сейчас. Сейчас, когда видит еë в таком уязвимом положении. Сейчас, когда видит, что та целиком в еë руках. Сейчас, когда видит, что она и не сопротивляется вовсе. Может быть, ей хочется обладать. Может быть, Шарли многого не знает о своей любимой подружке. Может быть. Всë может быть. Лотту снова рвёт мерзкой чёрной жижей, пачкая ткань кофты Лотта заканчивает по естеству своему, не отводя глаз от неба. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Ей хочется закончить со своей жизнью. Пальцы, наконец, оставляют тело в покое, а Анри вскоре удаляется в класс, так, словно ничего только что между ними не произошло, кинув напоследок пару неразборчивых фраз. Лотта смотрит вверх. Лотта смотрит вниз. Лотта чувствует себя самой униженной и самой отвратительной девочкой на всём белом свете. Лотта смотрит вниз с бóльшей уверенностью и смелостью. Через минуту лепестки ландыша рассыпаются по школьному двору. Через минуту о Шарлотте Вайлтшайр говорят все