Госпожа своей эпохи

... Слёзы, горячие и жгучие, текли по ее лицу разъедая его, превращая мир вокруг в мутное, расплывчатое пятно боли. Каждый вздох был агонией, каждый удар сердца отдавался колоколом набата, пока её дрожащие пальцы, непослушные и слабые, судорожно крепили импровизированную петлю из простыней к холодной деревянной балке. Где-то там, за этой дверью, раздавались сильные удары и, приказы открыть. Но эти звуки уже не достигали её, растворяясь в оглушительном хоре собственного отчаяния и предвкушения неминуемой расплаты. Ей пришёл конец. Неумолимый, страшный, окончательный. Смерть была единственным спасением, единственным, чего она теперь могла желать. Потому что если дверь всё же поддастся, если они ворвутся, то о смерти ей потом останется только молить, как о величайшем благе. Не просто темница, нет. Её ждали пытки. Долгие, мучительные, изощрённые, пока она не выдаст все свои тайны, пока не признается в том, что уже было раскрыто. Плата за чужую кровь, за хладнокровное убийство наложницы, за подлую ложь, что подставила совершенно другого, невиновного человека. Её тайна раскрыта. И теперь кара обрушится на неё. Веревка из истёртых простыней уже обжигала шею, её грубые нити царапали кожу, обещая забвение. Оставалось лишь одно – оттолкнуть стул. Всего лишь шаг в пустоту, и всё закончится. Но страх сковывал её. Ужас ледяной хваткой сжимал горло, не давая дышать. Она была слишком молода, слишком наивна, чтобы вот так просто оборвать нить своей жизни. В последние годы её и без того короткой жизни не было ни единого лучика света, ни одной крупицы счастья. Лишь мрак и боль. Её маленькая, уютная деревенька, смех родителей, простые радости – всё было жестоко вырвано из её рук. Разбойники, их дикие крики, леденящий душу вид того, как убивают её семью на её же глазах, а потом... потом её, совсем ещё девочку, и других девушек, словно скот, продали в рабство. Османы. Это слово стало синонимом конца. Ярким вихрем в ее голове проносится воспоминания. Протянутая рука и смущённая улыбка Ясемин. В этом жестоком мире они держались друг друга. Пока ее подруга мечтала стать госпожой и родить султану сына, обрести хоть какое-то положение, её, Элиф, сердце тосковало по другому. Она жаждала тихой жизни, нежной руки любимого мужа, маленького домика, где каждый уголок будет наполнен звонким детским смехом. Мечты. Как же они далеки от кошмарной реальности! Мечты остались лишь миражами, а жестокая реальность поглотила её без остатка. А теперь эта реальность требовала ещё и кровавой расплаты. Но она не жалела о сделанном. Нет, она сожалела лишь то что не закончила свое дело. Что не заставила султана почувствовать такую же боль от потери, какую чувствует она сама. Она знала: когда евнухи, наконец выломят эту проклятую дверь, они увидят лишь её синее, безжизненное тело, раскачивающееся под потолком. Больше нельзя медлить. Нет ни сил, ни причин. — Прости, Ясемин... Прости, что так и не смогла отомстить за тебя.

***

— Бейте сильнее! — строго приказала Дайе — Выломайте уже эту несчастную дверь. Приказывая евнухам, Дайе-хатун не сводила глаз с двери за которой пряталась Элиф. Ее обычно невозмутимое лицо было искажено гримасой нетерпения. Она не сомневалась, что наложница забаррикадировалась, пытаясь оттянуть неизбежное. Деревянные доски застонали, и вот, с оглушительным треском, дверь слетела с петель. Посреди комнаты, едва раскачиваясь, висело безжизненное тело Элиф. Петля из простыней туго обхватывала ее шею, а посиневшее лицо и вытаращенные глаза свидетельствовали о страшном конце. Стул лежал опрокинутым рядом. — Снимите ее! — резко приказала Дайе, словно пытаясь развеять наваждение. — Немедленно!

***

Альп сидел у костра, погружённый в свои мысли. Он слышал далёкий гомон других солдат – их смех, обрывки фраз и звон посуды – но он предпочитал оставаться наедине со своими мыслями. В руках он бережно держал сложенный пергамент – портрет, нарисованный черным графитом. Из-за которого пальцы его были вечно чёрные. Он развернул лист, его взгляд мгновенно приковала женщина, изображенная на нем. Её холодные глаза, устремленные в пустоту, казались такими реальными, что Альп почти ощущал их взгляд на себе. Расслабленное лицо, слегка опущенные уголки губ – всё в ней было идеально. Альп часами мог рассматривать этот портрет, находя в нем всё новые и новые черты, которые лишь укрепляли его глубокое, почтительное восхищение. Махидевран султан была для него идеалом, воплощением всего, что он ценил и о чем мечтал. — Что ты здесь делаешь в одиночку, парень? Почему не с остальными? — Резкий голос из-за спины вырвал Альпа из забытья. Он вздрогнул, а рука, словно по наитию, метнула драгоценный пергамент прямо в огонь. — Приветствую вас, бей, — Альп попытался подняться, но сильная рука Дервиша легла ему на плечо. — Да сиди ты уже, — мужчина мягко опустился рядом. Его взгляд невольно скользнул к пылающему в костре пергаменту, и на лице Дервиша появилась лёгкая, понимающая улыбка. Он посмотрел прямо на солдата, который с нескрываемым ожиданием взирал на него. — Твоё имя Альп?— Дождавшись утвердительного кивка, черкесский княжич продолжил: — Моя дорогая сестрица рассказывала о тебе. Да и я сам наблюдал за тобой. Ты ведь в первый раз на войне? — Верно, господин, — ответил Альп, стараясь скрыть вспыхнувшее любопытство за маской показного безразличия. — Тогда у тебя определённо есть потенциал, — кивнув каким-то своим мыслям, вынес вердикт Дервиш. — Вообще-то я здесь не для этого. У меня есть для тебя поручение. Моя младшая сестра, Махидевран Султан, хоть и не показывает этого, но, я уверен, беспокоится за меня. Она просила отписаться ей. Письмо-то я ей написал, а вот гонца подходящего не нашёл. Не мог бы ты найти надёжного гонца, который доставит моё письмо? Альп кивнул, его взгляд задержался на Дервише. В глазах черкесского княжича читалась неприкрытая усталость, но в то же время и стойкость, характерная для воина. — Конечно, господин. Я найду гонца, как только представится возможность, — произнёс Альп. — Отлично! Вот, держи, — Дервиш протянул ему плотно свёрнутый пергамент, запечатанный его личной печатью. Он похлопал Альпа по плечу, его взгляд задержался на юноше чуть дольше обычного, словно пытаясь прочесть что-то в его глазах. С этими словами Дервиш поднялся и пошел к своему шатру.

***

Гарем гудел с самого утра, взбудораженный ошеломительными новостями минувшего дня. К всеобщему удивлению, стало известно, что фаворитка султана была невиновна. Настоящей убийцей оказалась Элиф, которая, после раскрытия, покончила с собой. — А казалась такой спокойной и милой — задумчиво протянула одна из девушек, нервно теребя край своего платья. — Правильно говорят, что в тихом омуте черти водятся, — с легкой усмешкой ответила Айше-хатун, поправляя выбившуюся прядь волос. — Так это что же получается, Хюррем не виновна? Неужели? — Именно! — закивала Эмине, её глаза блеснули. — Я сама подходила к Сюмбюлю-аге и узнавала. Теперь, когда Хюррем-хатун оправдана, она больше не заперта в своих покоях. Можете себе представить? — А жаль, — Айше недовольно сморщила нос, её губы искривились. — Так хорошо было, пока она заперта. Тишина в гареме, никто не орёт и носа не задирает. А сейчас начнет строить из себя невесть что... Неожиданно Айше получила несильный пинок в бок. Она недовольно поморщилась: — Мне вообще-то больно! Что ты делаешь? Наложница, толкнувшая её, лишь многозначительно кивнула головой в сторону. Проследив за её взглядом, девушки увидели приближающуюся Хюррем. Её взгляд скользнул по лицам наложниц, остановившись на Айше, которая брезгливо сморщила нос. — Девушки, никто из вас не видел Нигяр-калфу? — надменно произнесла Хюррем, гордо вскинув голову. — Мне нужно написать султану письмо, рассказать, что выяснилось о моей невиновности. Слава Аллаху, истинные виновники получили по заслугам. Так что, не видели Нигяр-калфу? — Не видели мы ее, — ответила Айше раздражённо закатив глаза. — Тогда найди ее мне, Айше и передай, что я хочу ее видеть, — прищурив глаза произнесла Хюррем. — С чего я должна это делать? Кто ты такая? — издевательски протянула Айше. — Как ты смеешь, Айше-хатун? — прошипела Хюррем, делая шаг к ней. — Ты смеешь дерзить мне? Фаворитке султана? — Фаворитке, которую ещё неделю назад весь гарем считал убийцей! — отрезала Айше, не отступая ни на шаг. — Нашлась здесь госпожа! Вот если бы Махидевран Султан попросила меня, я бы сделала, ведь она здесь госпожа! Главная кадын султана и мать троих его детей! — Я тоже рожу султану сына, и стану его любимой женой , вот увидите! — яростно выкрикнула Хюррем, её глаза полыхнули. — А эта Махидевран вместе со своими детьми отправится в старый дворец. А тебя отправлю в след за ней.

***

— Мой красивый сын, — Махидевран присела на корточки перед сыном, поправляя его плащ, – ты волнуешься? — Ни капельки, Валиде, — уверенно ответил Мустафа хотя во взгляде были сомнения , — мы вернёмся к вечеру? — Верно. — Махидевран поднялась с корточек поправила свою накидку и взяла сына за руку, — я хочу чтобы ты видел, как живет народ этой империи. Как будущий падишах, ты должен знать, чем дышат твои люди, каковы их мысли и намерения. А теперь идем. Оживленный рынок встретил их гомоном голосов, пряными ароматами специй и ярким калейдоскопом красок. Мустафа, сдерживая любопытство, лишь изредка бросал быстрые взгляды на диковинные товары, стараясь не привлекать излишнего внимания. Они остановились у лавки, где пышными рулонами лежали отрезки тканей всех возможных оттенков. Взгляд Махидевран задержался на нежном, солнечно-желтом шелке. — Сколько стоит эта ткань, эфенди? — спросила она, грациозно подхватив двумя пальцами небольшой уголок, оценивая его мягкость и переливы. Хозяин лавки, щуплый мужчина с хитрым прищуром, тут же подался вперед, расплываясь в заискивающей улыбке: — Пятьсот акче за ярд, хатун! — воскликнул он, потирая руки. — Чистый шелк, высочайшего качества, прямиком из Бурсы привезли. Смотрите, какой блеск! А какие платья из него получатся, загляденье! Ваш муж, уверен, будет вне себя от восторга! Махидевран лишь слегка приподняла бровь, демонстрируя легкое недовольство ценой. Она отпустила ткань, задумчиво приложив палец к губам. — Не знаю, эфенди... Дороговато как-то. — в ее голосе сквозила легкая прохлада. — Вот если бы триста акче стоило, тогда бы я, пожалуй, взяла. К тому же, мне нужен немалый отрез. Лицо торговца вытянулось от ужаса, будто она назвала немыслимую сумму. Он вскинул руки, отчаянно заламывая их. — Что вы несете, хатун! Какие триста акче?! Это грабеж для меня, а не продажа! За четыреста семьдесят отдам, и ни акче меньше! Вы даже не представляете, как быстро этот шелк у меня раскупают! С утра уже три отреза ушло! Мустафа с удивлением смотрел на свою Валиде, что торговалась с торговцем и понял, что многое не знает о своей матери. Отвлекшись на секунду Мустафа уловил интересный диалог между двумям мужчинами , что торговали посудой. — ... Плохо идут дела, брат, пока султан в походе, а вместе с ним и сотня янычар торговля не идёт, — жаловался широкоплечий мужчина с длинной неухоженной бородой. Его слова прорезали общий рыночный гул, и Мустафа невольно прислушался. Второй торговец, моложе и с более опрятной бородой, поддакнул, складывая глиняные кувшины пирамидой: — И не говори, Хасан. Город будто замер. Даже те немногие, что ходят, торгуются за каждый акче, будто он последний в кошельке. — Так и есть, Ибрагим, — вздохнул Хасан. — Султан ушёл, и с ним ушли большие деньги. Янычары, визири, даже самые богатые купцы, что наживаются на поставках в армию, сейчас далеко. Остались только простые люди, у которых каждый дирхем на счету. Мустафа почувствовал укол в груди. Он всегда слышал о походах отца как о славных победах и расширении границ, но никогда не задумывался о том, как это влияет на обычных людей. — ...но зато мы не голодаем, — глубоко уйдя в мысли Мустафа пропустил часть диалога. — Да и как тут голодать, когда Махидевран султан открыла столовую в которую может войти каждый нуждающий, — с уважением произнес Хасан — Прав ты, да хранит Аллах нашу госпожу, — на миг мужчина мечтательно зажмурился. — А красавица-то она какая — Тише ты, если кто донесёт твои слова, то головы лишишься, — шикнул торговец и заозирался, проверяя, подслушивает ли кто, — это где ты ее видел? — Так я говорил же тебе, баранья ты голова! — раздраженно замахал руками Ибрагим. — Я видел, как Махидевран Султан лично раздавала еду и общалась с нами, с простым народом. Хотя она и является единственной супругой султана и матерью наследников, но ее сердце остается чистым. Да не пошлет Аллах горя нашей госпоже. — Ну что, многое услышал? — Махидевран передала завернутый кулек с шелком одному из аг, что шли за их спинами, словно тени, чтобы защитить в случае чего.

***

Ещё не успев толком снять дорожный плащ, Махидевран узнала от встретивших её служанок об событиях последних нескольких часов. Ферхат-паша, сообщил новость о возможной смерти падишаха. Шепот о том кто станет султаном и чтоже будет с ними витал среди обитателей гарема. И так же внезапно, Ферхат-паша сам же и опроверг свои слова. Султан был жив! Более того, он возвращался с победой. Эта новость разнеслась по всему дворцу, сменяя страх неизвестности на ликование. Валиде-султан немедленно повелела собрать всех женщин для особой молитвы за здравие и благополучие султана. Её радость была настолько сильна, что она, отбросив неприязнь, разрешила Хюррем присутствовать на этой церемонии. И именно во время неё у Хюррем начались роды, а спустя несколько часов во дворце раздался крик новорожденного шехзаде. — Имя твое Мехмед, имя твое Мехмед, имя твое Мехмед, — трижды повторила Хавса, завершив молитву. — Ты молодец, Хюррем, родила здорового шехзаде. В ответ на слова свекрови новоиспеченная мать устало, но счастливо улыбнулась: — Поскорее бы наш султан вернулся, чтобы взглянуть на своего сына. — И вправду, Хюррем-хатун, шехзаде родился на диво красив, — произнесла Махидевран, прикрепляя амулет к пеленкам младенца и нежно проводя рукой по его крохотной головке. — Иншаллах, судьба его будет легкой. Заметив, как побледнела рыжеволосая, Махидевран лишь сильнее растянула губы в довольной улыбке. — Аминь, Махидевран, — с гордостью глядя на невестку, ответила Хавса. — Пусть наш шехзаде не познает бед.