Тигр в клетке

Угомониться бы в твоих безмятежных руках,

Но я пахну, как страх, как сбежать впопыхах...

© Монеточка, «Сэлфхарм»

Мужчине способны простить все вплоть до убийства, но только не трусость. Дэхо живёт по этому принципу уже давно. Всю свою жизнь он слышал от отца избитую фразу: «Ты же мужчина!». Даже когда его рядом не было, эти слова давали о себе знать, пульсируя под кожей, куда из раза в раз родитель норовил всадить их ему как можно глубже, как татуировочная игла вкалывает в тело краску. И ведь добился своего — заклеймил сына, да так, что спустя годы предплечье жечь не переставало. Дэхо всегда слышалось обратное: «Никакой ты не мужчина! Мне стыдно за тебя!». И, пожалуй, это было бы более правдивым изречением, которое отец всегда норовил озвучить, но почему-то никогда этого не делал. Как и Дэхо — хотел стать мужчиной, но почему-то все никак им не становился. Дэхо забился в самый дальний угол. Он все еще чувствовал угловатость обойм, то, как они упираются ему в грудь и живот, хоть те и лежали, небрежно замотанные в снятую с чьего-то трупа кровавую кофту, у него в ногах, на кровати. Дэхо прижимал колени к себе и в своей панике раскачивался из стороны в сторону, напоминая то ли набожного фанатика, отчаянно молящегося о спасении, то ли медиума, вошедшего в транс, дабы поговорить с духами умерших (а что? — одна шаманка здесь уже имелась). Даже шептал что-то себе под нос так же жутко. Как блаженный на паперти, он трясся, стонал и плакал, бормотал что-то не связное, будто бы и сам с трудом разбирая — что. Зажимая уши, он едва ли слышал сам себя. Вдавливая в них ладони все сильнее и сильнее, он надеялся не услышать то, что давно уже звучало глубоко внутри: «Больше всех кричал о том, что он морпех, а сам-то!» «Здоровый лоб, а ревет, как баба!» «Предатель!» «Трус!» «Слабак!» Все молчали. Лишь тревожно настороженным взглядом следили за судорожными покачиваниями молодого вояки из стороны в сторону под канонаду, доносящуюся из коридора, и вторящее ему беспокойное сердце, бьющееся настолько быстро, что от мысли о его возможном внезапном разрыве, парень начал бояться ещё больше. Из горла его через равные промежутки времени доносился истошный хрип — попытка вдохнуть поглубже, или наоборот, выхаркнуть из себя наружу все то, что это сделать мешало, — Дэхо и это разбирал с трудом, отчаянно борясь со спазмом неизвестного происхождения. «Больно...» — вырвалось из груди сквозь череду нескончаемых непробиваемых «Простите!». Все молчали. И в этой осуждающей тишине Дэхо умирал мучительно. Почувствовав на плече чью-то руку, он чуть ли не подпрыгнул на месте, словно прокаженный, который никогда не знал тепла чужого тела, и до которого все же снизошла людская милость. Поток беспрерывных извинений уже оказался направлен на того, кто решился его коснуться. Дэхо поднял застланные слезами глаза в ожидании увидеть перед собой злобный взгляд кого-то из своих соратников по автомату или, того хуже, «кружков», которым только дай повод для издевательства. Но все, что он увидел это испещренное морщинами, искажённое печалью, но по-доброму улыбающееся лицо госпожи Чан. Дэхо вздрогнул ещё сильнее, когда к её прикосновению присоединилось ещё одно, более легкое. Он повернул голову, тут же сталкиваясь взглядом с... Чжунхи. Эмоцию на её лице разобрать было сложно, но отчего-то Дэхо захотелось разрыдаться ещё сильнее. Жалость это? Или сочувствие? Может, что-то более глубокое? Глубже Тихого океана из слез, которые он пролил за сегодня? — Тебе плохо?.. — донесся до ушей бархатистый старческий голос. В этом глупом вопросе слышалось столько искреннего беспокойства, а после слезливый тон обратился куда-то вдаль и вверх, как будто бы старушку действительно кто-то слышал, а людям в розовых комбинезонах и тем, кто стоит за ними, не было все равно: — Здесь человеку плохо! Помогите кто-нибудь! Неужели здесь не найдется хоть одного врача? Чан Гымджа причитала долго, то размахивая руками, то складывая их в молитвенном жесте, то снова кладя и снова убирая их с плеча Дэхо. Паниковала она больше, чем требовалось, но и то напрасно: единственное, что раздалось из зала полуразгромленного общежития — это тихие насмешки и красноречивые вздохи: «усмирите кто-нибудь эту бабку». От крика сердобольной госпожи Дэхо лишь сильнее норовил сжаться в комок. Он переводил взгляд с Гымджи на Чжунхи, каждый раз все сильнее задерживаясь им на последней и пытаясь разгадать, что же написано на её лице. Это что-то читалось очень хорошо, но словно на языке, которого Кан не знал. Девушка лишь молча кивала словам бабушки, время от времени вскидывая на неё взволнованные взгляды и водя ладонью по его взмокшей сгорбленной спине. Периодически поглядывала в другую сторону — там стоял парень, который все за ней таскался, и из-за которого на игре в «третьего лишнего» застрелили Ёнми. Дэхо чувствовал себя маленьким ребёнком, всхлипывающим в истерике так неистово, что все вокруг, казалось, сотрясалось, не могло встать на своё место и успокоиться вместе с ним. Загнанным в угол тигром, которому уже даже становление на дыбы не помогло, и которому осталось лишь хрипло шипеть да жалостливо мяукать. И все же имя «Дэхо» ему дали не спроста. Чжунхи села ближе, придерживая живот. Дэхо уступил бы ей всю кровать, зная о её положении, но сейчас ватные ноги не хотели сдвигаться с места. Девушка положила вторую ладонь ему на дрожащее колено, поглаживая впадинку у сустава большим пальцем. — Все хорошо... — Шепот ее пробрался под одежду, электрическим током ударив по сердцу, как если бы то остановилось, и к груди приставили дефибриллятор. Сердце Дэхо и так билось слишком быстро, но он во взгляде видел: Чжунхи не желала ему смерти. Она пыталась снова вдохнуть в него жизнь... Ладонь её снова мягко коснулась, на сей раз волос — грязных, засаленных... Сколько они уже здесь? Сколько не мылись? Два? Три дня? Неужели ей и впрямь не противно? Под ухом все еще что-то тихо причитала Чан Гымджа, но единственный голос, на котором Дэхо пытался сконцентрироваться, и который помогал вновь не провалиться в эту парализующую панику, принадлежал Чжунхи. — Мужчины тоже плачут, — проговорила она, глотая ком в горле. — Это нормально — бояться. Ты молодец, что держался так долго... Когда с криком «Дэхо!» в зал ворвалась сто двадцатая, Дэхо снова вжался в стену. Успокоительные слова Чжунхи возымели над ним лишь краткосрочный эффект, и теперь он снова задрожал, судорожно прося прощения ни у кого конкретного и одновременно у всех сразу. Когда Хёнджу приблизилась к ним, нависая над кроватью всей своей непропорционально громадной высотой с рваным восклицанием и настойчивым вопросом «где магазины?», сподручнее перехватила автомат, Дэхо вздрогнул, взмахивая руками то ли в знак поражения, то ли в попытке закрыть голову от нежелательных ударов и возможных выстрелов. Женщина не целилась и даже не собиралась, но тут даже Чжунхи развернулась к ней с серьёзным выражением, закрывая парня всем корпусом, будто бы та и впрямь готовилась расстрелять его, и взглядом кивнула на распластавшуюся по покрывалу груду обойм. Эта жалкая попытка в самоотверженную защиту, наверное, никем не была замечена и оценена, однако в следующую минуту, вновь вернувшись вниманием к подавленному Дэхо, Чжунхи подумала о том, что, иначе бы не поступила. Девушка наклонилась ближе и... обняла его. Шмыганье носа, сопли, запах пота, запекшаяся кровь на щеке, раскалённые ручьи, струящиеся по щекам стыдливо отстраняющегося от незаслуженной заботы морпеха с подрагивающей нижней губой... Все люди уродливы, когда плачут, Дэхо — в особенности. Однако смотря на него, слыша очередной всхлип и прижимая его дрожащее тело к себе, Чжунхи видела лишь человека, которого она хотела утешить. Человека, который нуждался в этом и заслуживал, как никто. В глазах Дэхо всегда мерцала доброта, смешанная с навязчивой тревожностью. Ким видела ее, когда во время пентатлона он нервно перебирал пальцами, сконцентрированно изучая, почти сканируя действия соперников, дабы сыграть в конги лучше. Липучие объятия, вечное стремление что-то или кого-то потрогать: когда Дэхо со всей присущей ему мускулистостью принимался мять плечи Чонбэ в попытке перевести дух или настроиться на дело, Чжунхи почти физически ощущала боль на своих. Когда они лежали под кроватью в ожидании нападения на их «крестовый» лагерь, она слышала его неровное дыхание, чувствовала своим телом дрожь соседнего и сама невольно вздрагивала. Дэхо всегда боялся. Но всегда перешагивал через свой страх и шёл вперед. А еще всегда был рядом. Присматривал, оберегал, не давал себе права на вольности... Живот и неудобная поза были небольшим препятствием для полноценного объятия, однако, невзирая на тянущую боль внизу, Чжунхи не отстранилась, даже когда это попытался сделать Дэхо (не всерьез, скорее, больше от испуга). — Тише, — шептала на ухо, гладя по голове, перебирая пальцами отросшие пряди на затылке — слишком длинные, чтобы выглядеть аккуратно, но слишком короткие, чтобы влезть в хвостик на макушке. Ким неожиданно подумала о том, что он похож на маленькую смешную девочку, которую с утра в садик красиво заплели, а вечером, после активных игр и сна, она вернулась домой вся растрепанная. Интересно, это на девушке так сказывались тяготы близящегося материнства? Или перманентный стресс длиной в полгода и последние три дня включительно тоже сыграли свою роль? Чжунхи грустно улыбнулась своим мыслям, вновь накрыв голову парня своей ладонью. Дэхо, марая соплями её кофту, всхлипывал. Уже не так истошно и неистово, но все еще очень горько. — По-почему... — с большим трудом начал он, глотая ртом воздух рваными вдохами и заикаясь на каждом звуке. — Почему ты... т-так добра... к... ко м-мне... Все сейчас ощущалось на каком-то чрезмерно чувственном уровне, каждое слово сотрясало воздух над ухом, превращая его в небольшое торнадо. Чжунхи помнила рассказы Дэхо об отце, отправившего его на службу, дабы тот возмужал, но ещё помнила о том, что у Дэхо четыре старшие сестры. И о какой вообще воинственности здесь может идти речь? Кто вообще решил, что он лучше природы знает, кому быть мужчиной, а кому — женщиной? — Потому что ты человек, — недолго думая, произнесла девушка. — Ты заслуживаешь хорошего отношения по праву своего рождения. Дэхо съежился, когда рука Чжунхи коснулась его плеча с татуировкой морской пехоты. Все обычно весело-задорно хлопали его по этому месту, ещё бодрее восклицая: «Ну, мужик!». Однажды на фронте он словил этим местом пулю, словно стреляли не по вражескому воину, а конкретно по его мужской гордости. Никогда ещё это плечо неощущало и намека на нежность и осторожность. Казалось, Чжунхи понимала, что это, на самом деле, никакой не объект гордости, но большущий, все никак не отболевший шрам. — Я хотел... хотел, чтобы меня уважали... боялись... — сорвалось с обкусанных до крови губ. Дэхо наконец-то нашёл в себе силы поднять голову и снова посмотреть на девушку, от стыда и жалости к себе сгораемый заживо. — Я такой ужасный... я такой отвратительный... Вот парадокс... Груда мышц оказалась слабее хрупкой беременной дамы. И ею же усмиренной. Чжунхи протянула руку, к его лицу, рукавом стирая слезы. — Мне ты не противен, — вновь прошептала она. — И я тебя уважаю. Но не потому, что ты морпех. А потому что ты хороший человек. Ты не тем выбрал гордиться. Ты больше, чем просто звезды на погонах... Дэхо впервые слышал правду. Ту, что он всегда знал в глубине души, но почему-то решил закопать за слоем отцовских упреков, военной формы, и сотен масок сильного и смелого «я-же-не-слюнтяй», которому все ни по чем. Впервые его признали по-настоящему. И это признание было дороже всей отцовско-мужицкой похвалы, что ему когда-либо доводилось услышать. Дэхо действительно успокаивался. Сердце все еще билось быстро, но не как в предсмертной агонии. Оно билось... живо. Билось, чтобы бороться. — Спасибо... — проговорил Кан, всем телом вздрагивая и наконец позволяя отмершим рукам прижать девушку к себе в ответ. Даже сейчас он старался быть осторожным и случайно не коснуться там, где не следовало. Чтобы не причинить ни боли, ни неловкости. Этот всхлип благодарности был принят Чжунхи с улыбкой. Она готова обнимать Дэхо столько, сколько ему потребуется для того, чтобы прийти в себя. Тактильный голод — вещь страшная. А рыдания Дэхо это не просто паническая атака. Это все, невыплаканное за жизнь. Раздался резкий звук открывающихся автоматических дверей, а следом топот более десяти человек, бряканье винтовок. Дэхо выпрямился буквально за секунду, даже Чжунхи невольно вскрикнула от такой неожиданности, когда в следующее мгновение оказалась ещё крепче прижата к крепкой мужской груди, а большая ладонь Кана нависла над её головой, готовая защищать. Теперь на одно сумасшедше колошматящееся сердце в этом квадратном метре стало больше. Громкий, машинный, неживой голос прогремел на всю залу: — Мы дали вам достаточно времени и шансов понять, что мы нацелены на честное проведение игр. Мы не преследуем цели убивать вас просто так. В дальнейшем игроки, препятствующие данному процессу, будут отстранены. Следующее голосование будет поведено завтра. Сейчас мы просим вас вернуться в общую комнату и лечь спать. Вы должны быть бодрыми перед предстоящими испытаниями. Дэхо с нервным облегчением выдохнул, не услышав в объявлении «розовых» ничего того, что в данную минуту могло бы им угрожать. Он опустил взгляд на нервно застывшую в его хватке Чжунхи, и не колеблясь отпустил её: — Ох, прости-прости... — протараторил он, отставляя руки как при капитуляции. Было бы оружие, он бы медленно положил его на пол. — Я просто испугался за... — Все хорошо. Не нужно извинений, Дэхо... — тихо прошептала Ким, все с той же обволакивающей мягкостью во взгляде и, подтянувшись ближе к его лицу, невесомо поцеловала в щеку. — Спасибо тебе за всё. Взгляд мужчины из встревоженного быстро превратился в удивленный, а губы сами вытянулись, как если бы он хотел произнести что-то среднее между «о» и «у», а нижняя, ещё совсем недавно мокрая и судорожно дрожащая, теперь оказалась смешно оттопыренной, и впрямь как у ребенка. (Это уже третья мысль о детях за последние десять минут, Чжунхи определенно надо что-то с этим сделать в ближайшей перспективе). — Видел бы ты сейчас своё лицо, — засмеялась девушка. И как только у неё это получалось? В таком-то месте... — Я просто... не ожидал... — стеснительно проговорил Дэхо, потирая щеку. Теперь она розовела и горячела по другой причине. — Всегда пожалуйста... Ким взяла его все еще мелко подрагивающую руку в свои и спросила: — Можно я сегодня... посплю с тобой? Мало ли, что случится... — В словах её слышалось доверие. — К-конечно... Кто бы знал, что Дэхо этой ночью уснуть так и не удалось.