Почему

Разум шепчет: Прогнись. Подайся бёдрами назад. Помоги ему найти нужный угол... тогда боль утихнет. Кинг знает: Зик не пытается облегчить его боль — он упивается ею. Чего Кинг не знает, так это почему он сам не прислушивается к голосу разума. Он напрягает мышцы, пытаясь отстраниться — недостаточно, чтобы разорвать контакт, но достаточно, чтобы безжалостная хватка на его бёдрах стала жёстче, а толчки — глубже и быстрее. Ослепительной вспышкой боль разрезает надвое тьму век. Он распахивает глаза, и тьма выплёскивается наружу. Вместе с задушенным хрипом из глубины его сознания вырывается страх. Чего ты боишься, глупый? Кого ты боишься? Разве ты сам не жаждешь этой рвущей тебя на части тошнотворно-сладкой истомы? Он боится себя. Боится застрять во тьме навсегда. Он боится, что хочет этого. Правая рука Зика расцепляет пальцы, быстро скользит по позвоночнику вверх, достигая затылка. Скупая ласка обрывается внезапно, едва ли позволяя дрожащему телу расслабиться. Зик наматывает на кулак его длинные волосы, грубо дёргает на себя, заставляя запрокинуть голову и выгнуть спину. Кинг в его власти. Но власть эта мнимая — вырваться из её оков было бы проще, чем сказать нет. Для Зика это не секрет, ведь он проиграл Кингу каждый из их многочисленных спаррингов. И всё же каждую ночь что-то заставляет Кинга подчиняться чужой воле, а Зика — пользоваться этим, и ни тот, ни другой понятия не имеют, что всё это значит. В момент, когда чужие зубы железным капканом смыкаются на шее и по груди тонкой струйкой стекает кровь, пронзённый болью разум бросает ему мимолётное видение. Мышцы правой руки напрягаются, он сгибает её, подтягивает к груди и резко отводит назад, нанося удар локтем в солнечное сплетение. Он ощущает покалывание в руке и чужую податливую плоть, он легко высвобождается, разворачиваясь, бьёт пяткой в бедро, седлает поверженного врага, пальцами сжимает его горло, он слышит смешной булькающий звук, чувствует каждую мышцу, каждый хрящ, он видит лопающиеся капилляры выпученных глаз и, как всегда, не испытывает ничего, кроме отвращения. Каждую ночь Кинг убивает Зика в своей голове. Каждую ночь Кинг отдаётся Зику в его постели. Зик всегда берёт его сзади, поэтому ни разу во время секса Кинг не видел его лица. Он не уверен, что хочет видеть. Не уверен, что хочет знать, почему в их зверином совокуплении нет места нежности и поцелуям. Почему они оба хранят молчание. Почему Зик всегда кончает первым и всегда в него. Почему Кингу, чтобы кончить, нужно почувствовать разливающееся внутри него семя и тяжесть падающего на него в изнеможении разгорячённого мокрого тела. Почему Зик, обнимая Кинга и зарываясь лицом в его волосы, сразу засыпает. Почему Кингу так спокойно в этих объятьях и почему он сам так боится заснуть. Каждое утро Зик со слезами на глазах рассыпается в извинениях. Выцеловывает оставленные им кровоподтёки и укусы. Кинг злится, потому что не понимает, за что он извиняется. Кинг злится, ворчит, язвит, вырывается из объятий и лишь раздражённо хмыкает на чужое жалкое "я люблю тебя". Почему? Кто знает. Может быть, тот другой Зик, истязающий его по ночам, кажется Кингу более искренним и настоящим. Может быть, на самом деле Кинг злится на самого себя. Может быть, он не способен любить. Возможно, тьма, живущая в сердце одного, находит отражение в другом, а возможно, у них на двоих одна тьма — важно ли это? И что вообще важно в этом мире? У него нет ответов. Скорее всего их нет и у Зика. Но каждую ночь в груди Кинга рождается нетерпеливый трепет, толкающий его к двери Зика. И каждую ночь Зик отворяет дверь раньше, чем Кинг успевает её коснуться.