Решительно и страшно

Ноа устало трёт лицо, задевая очки. Вышагивает ровно две плитки в одну сторону и на четвёртую разворачивается. Игнорирует крошащиеся под подошвой осколки, прислушивается к звукам за дверью. Слышит долбящееся в груди сердце, необъяснимым, но ощутимым образом сдавливающее органы. Стучащее в самой глотке, перекрывающее морозный, затхлый воздух. Ищешь данные о сестре Грега? А ты, оказывается, хороший парень. Сжимает кулаки, вспоминая прикосновение чужих тёплых пальцев. Хочет ощутить их вновь, убедиться, что всё действительно нормально. И голос в голове перебивается собственными словами, повторяющимися снова и снова, ядовито и зловеще. Ты меня достал. Тебе нужно лечиться. Спустись и проверь, что за идиоты подключились к нам. Вот мой нож. Перережешь потом им провод. От безысходности сводит каждую часть тела, едва различимыми становятся линии на полу. В зажатом кулаке трясётся сложенный нож, запачканный кровью. Ноа стискивает зубы, сжимаясь. Рвано дышит, пытаясь справиться с нарастающей паникой. Ведёт ладонью по плечу в попытке успокоить самого себя. Сквозь толщу мыслей понимает, что трясётся вовсе не нож. Трясётся он сам. Весь. Теряется в происходящем, в жестокой, безжалостной реальности, от которой хочет спрятаться в объятьях крепких рук, в запахе машинного масла и сушенных фруктов, в глупой улыбке. В своём собственном неотвратимом маяке и постоянно раздражающей константе жизни. Что бы ни случилось, Лестер бы понял, поддержал, продолжал лезть не в своё дело, но был рядом. Сказал бы очередную чушь, от которой хотелось до боли закатить глаза или поскорее скрыться за очередным поворотом бесконечных коридоров базы. Но снова был бы рядом. А теперь его нет, и Ноа впервые не знает, что ему делать. Понимает лишь, что с их отъезда из Роткова ничуть не изменился, продолжил делать вид, что имеет значение сам, — и на самом деле остался трусом, слабаком. Так и не научился ценить то, что у него есть, отталкивая тех, кто заслужил быть замеченным, того, кто пострадал по его неосмотрительности, излишней придирчивости. Лестер, глупый, заносчивый, бестактный, не мог с ним так поступить, не мог оставить его одного справляться со всем миром. У него не было никакого права умирать. Не было. Этого права. Ноа беспомощно и глухо бьёт по стене, цепляется за единственную опору. Наказывает себя, повторяя речитативом в голове. Это ты жалкий. Ты неспособный. Ты беспомощный. Бесполезный. Ничтожный. Давится вдохом, застрявшим в глотке. Ведёт ладонью по шее, смахивая невидимый узелок, сжимает ткань на груди, задыхаясь, пока внутренности продавливает смесью страха и вины. И долгожданное одиночество и тишина, ошибочно принятые им за благословение, становятся жутким проклятьем. Взгляд скользит по улице, по разбитым башням Оксфорда и людям, следующим неровными рядами. Возвращается к ножу. Ноа медленно проводит пальцем по лезвию, едва не разрезая кожу. Ненависть к себе и злость сменяются смирением. Усталость надавливает невидимым грузом на плечи и спину, прижимает к земле, и чудесным образом удаётся устоять на ногах. Сделать пару шагов сквозь арку в стене к одиноко стоящей поломанной раковине, открыть напор воды и смыть кровь с ножа. Не обращать внимания на шум за спиной, пока чья-то ладонь не ложится на плечо. Мозг услужливо подаёт надежду, путает реакции и воспоминания. Пользуется слабостью, вызванной бессонной ночью. — Ноа, ты как? — в окружающих звуках голос звучит невыносимо громко, оглушающе точно. — Нормально, — сдержанно отвечает, закручивая кран, оглядывается через плечо. Грег смотрит на него с сочувствием, хлопает по спине невесомо и неловко убирает ладонь, прячет в кармане толстовки. — Нет новостей? Ноа качает головой, вытирает лезвие о штанину. Привычное отвращение не приходит. — Я могу посторожить, тебе бы отдохнуть. Идея хорошая, логичная, трезвая. Стоит прилечь хотя на пару часов, чтобы вернуться и точно не совершить ошибок. Сделать правильно не ради себя, ради других. Но почему-то отвечает: — Я сам. Молча возвращается назад, и Грег за ним не следует, проводит ладонью по затылку, так и не договорив. Наверное, он его понимает, по-своему. И от этого осознания тошно. Иметь из общего — потерянного товарища и лучшего друга — тошно. Ноа пригибается, чтобы не задеть острые углы образовавшейся дыры в стене, перешагивает кирпичи на разбитом полу. В этот момент дверь в крохотную палату открывается. Врач бросает взгляд на Ноа, кивает в сторону: — Ваш солдат в порядке, скоро должен оклематься. Не дожидаясь ответа, скрывается в коридоре. В крошечную каморку Ноа заходит не сразу. Пару раз касается ручки на пробу, которая легко поддаётся, смотрит на дверь, изучая каждую неровность и трещинку, на свои пальцы, которые раз за разом сжимаются. Убеждает себя в том, что Грег был прав, и стоило, наверное, повременить. Выдыхает медленно и бесшумно, боясь быть услышанным, и делает несмелый шаг вперёд. Входит также беззвучно, напоследок оглянувшись через плечо, и закрывает дверь без заметного щелчка. Тишиной накрывает наглухо, и каждый следующий стук сердца ощущается как выстрел в голову из дробовика, неправильно громко. Скользит взглядом по ножкам кровати, по свисающему покрывалу, запачканному пятнами крови, и наконец смотрит на лицо. Смотрит во все глаза, и от вида побитого Лестера внутри всё сжимается, словно на волосок от смерти был сам Ноа, словно его ударили по затылку и оставили умирать. Не думай, делай что угодно, только не думай. Думает. Анализирует, сравнивает. Это не первый раз, когда они находятся по обе стороны друг от друга, не первый раз, когда Ноа посещает Лестера в медпункте. Вот только теперь это ощущается иначе, совсем иначе. Словно в другой вселенной, в другом теле и другими глазами. Ноа притягивает к себе стул на ножках, а затем отпускает, присаживаясь на край кровати едва ощутимо, стараясь не задеть, не разбудить. И всматривается. Сейчас, когда их ничего не тревожит, Ноа может себе это позволить. Наклоняется ближе и запоминает: мягкие черты лица, небрежные, слипшиеся от грязи и крови волосы, синяки под глазами и серая, лишенная знакомого тепла кожа. Непривычная уязвимость, которой, иногда казалось, никогда не было. Опускает взгляд ниже, на свисающую с края ладонь. На расходящиеся полосы вен и мелкие трещинки сухих пальцев, на маленькие бледнеющие ссадины и едва заметные рубцы от старых ран. Ты снова думаешь о себе. Хотя бы раз сделай что-то ради других. Ради Лестера. Ноа не знает, что делать, как поступить. Судорожно выдыхает от подступившей усталости. Осторожно обхватывает ладонь Лестера своими и робко гладит костяшки. Словно это поможет забрать всю боль, забрать все раны и шрамы, когда-либо оставленные на нём. Но простого прикосновения оказывается недостаточно. В груди ощутимо щемит от тоски. Ноа переплетает пальцы — знает, что не заслужил — и прижимается к ним губами, прикрывая глаза, пока страх медленно возвращается, пока пульсирует под веками. Шепчет на подкорке. И Ноа отчаянно просит, вымаливает ещё пару секунд, которые позволят ему быть рядом с Лестером. Обещает ничего не испортить. Клянётся, что не сломает его, не разрушит своей неудачей. Не упустит шанса. И отпускает, резко отсаживаясь, отводит взгляд в сторону ровно за секунду до того, как Лестер просыпается. За секунду до того, как появляется осознанность в его глазах. Ноа пытается делать вид, что ничего не произошло, что он спал всю ночь и вовсе не прислушивался к каждому шороху за дверью, что не донимал врача расспросами до тех пор, пока его не выгнали. Пытается делать вид, что не волновался, что всё было в порядке. Он был в порядке. Выпрямляется, поправляя очки на переносице. — Дежавю, — хрипло шепчет Лестер и морщится, усаживаясь на кровать. Прижимает ладонь к затылку, проверяет на наличие крови, — давно я вырубился? — Два дня назад. — Два дня? — переспрашивает с огорчением, — Я не ел целых два дня. Ноа скашивает на него взгляд, не может поверить тому, что слышит. Его чуть не убили, а он думает только о еде. Немыслимо. — Как самочувствие? — Нормально, — Лестер вытягивает руки и медленно напрягает, выделяя мышцы под рукавами, — кажется, я стал крепче. Знаешь, как те герои, которых чем сильнее бьешь, тем сильнее они становятся. — О боже, — Ноа до боли закатывает глаза, — твоя сила возрастает пропорционально твоему идиотизму. — Ну, чем-то всегда приходится жертвовать. Слова точным выстрелом пронзают грудину. Кажется, Лестер понимает — неотрывно смотрит на лицо Ноа, улавливая каждую эмоцию. — Эй, я в порядке, — говорит неожиданно мягко, протягивая руку, чтобы накрыть подрагивающую ладонь. Ноа не позволяет, сжимая её в кулак. — А если бы мы тебя не нашли? — Но нашли же? — Если бы я тебя туда не отправил, ничего бы не произошло. — Мы не можем этого знать, — пытается подбодрить, улыбается тепло, наклоняясь ближе. Медленно, не делая резких движений, словно подбирается к зверю. — Ты… — Ноа трёт лицо, едва не смахивая на пол очки, — ты мог погибнуть, понимаешь? Из-за меня. — Ноа… — Что «Ноа»? — поворачивается к Лестеру и смотрит виновато, — Из-за меня происходит очень много плохого. Тяжело выдыхает. Не так, всё идёт совсем не так, как он того хотел. С другой стороны, кого волнует, чего хочет Ноа? И надеется, что получится замять разговор. Приподнимается, но Лестер не позволяет. Удерживает за запястье и на себя тянет, ненастойчиво, почти не заметно, позволяя уйти. — Это не так. Скользит пальцами ниже, перехватывая ладонь. На этот раз крепче, настойчивее. Повторяет с нажимом: — Это не так. Видит, как Ноа снова обрастает невидимыми шипами наружу, снова ненавидит весь мир и самого себя, а Лестер может лишь глупо улыбаться от переполняющих его чувств. От простого осознания, что о нём волновались. И не может, но очень хочет насладиться тем, что видит. Впитывая в себя каждую эмоцию и оскал, каждое неловкое движение руки и пробирающий до мурашек взгляд. Надеется, что не выглядит жалким и изголодавшимся по чужому вниманию, надеется, что не оттолкнёт этим, не испортит, не разрушит то непонятное, но очень важное что-то, происходящее между ними. Тянет на себя сильнее, смотрит молчаливо и просяще. Пожалуйста, Ноа, пожалуйста. Всего один раз, пока никто не видит. Пока остальному миру нет дела до них, пока они могут побыть собой. Вместо рая на земле и лучшей жизни, каких-то жалких пары минут, и они снова вернутся в привычный им ритм. Снова будут работать на износ, но лишь сейчас, в это мгновение. Пожалуйста. Ноа понимает. Послушно садится на кровать, на этот раз ближе, смотрит выжидающе. Сначала в глаза, затем скользит взглядом ниже, задерживаясь на губах. — Господи, что ты со мной творишь? — приглушённо шипит Лестер, прикрывая глаза. От пристального внимания жаром затапливает переносицу. Действует лучше всякого обезболивающего. — Ничего, — шепчет в ответ Ноа, поддаётся ближе, — я просто… я боялся потерять тебя. — Но не потерял ведь, — Лестер поджимает губы, крепче удерживая запястья. Если бы только он не касался их, если бы засомневался хоть на мгновение, то не почувствовал бы, как дрожат руки Ноа. Как его страх становится заметным, почти осязаемым на уровне незнакомых, но очень сильных ощущений. Как треморит собственное сердце, которое рвётся наружу. Просится в колючую привязанность, в надёжность, в болезненную нежность. — Я здесь. И важным оказывается сказать два простых слова, чтобы в следующее мгновение спрятаться в тепле чужих ладоней. Вести себя эгоистично и жадно, прижимаясь губами к запястью, вслушиваясь в тихий, судорожный вздох. Позволяя касаться себя так, как никому не разрешалось. Быть ближе. Желать сильнее. Ликовать. Смотреть, не отрываясь, как будто от этого зависит жизнь. Вести пальцами по мягкой коже, вплетаться в рыжие волосы, оглаживая раненный затылок. Ноа не останавливает себя, с трудом осознавая, что происходящее реально. Цепляется за возможность, за подаренное мгновение. Понимает, убеждать и винить себя больше не получится. Убегать от себя — тоже. Ноа закрывает глаза, не в силах совладать с эмоциями. И неожиданно ощущает прикосновение к кончику носа, сперва слабое, почти незаметное, а затем смелое, по-кошачьи настырное. Совершенно незнакомое, щемяще-нежное. Успокаивающее. Слитое в случайное касание обветренных сухих губ. Ноа распахивает глаза сразу, осознавая, что и с кем делает. Даёт себе мгновение на размышления, а в следующую секунду сам поддаётся вперёд. Целует робко и невинно, сдержанно. Совсем аккуратным становится, зависимым. Не сводит взгляда, замечая, как изламываются брови Лестера, как дрожат густые ресницы. Не напирает, позволяя распробовать вот так, без спешки, ведёт ладонью по загривку, чувствуя расползающиеся по коже мурашки. И замирает, ловя губами сдавленный стон. Ослабляет хватку на затылке, размазывая след крови на собственных пальцах. — Прости, — едва слышно произносит Ноа, поправляя повязку на шее. Раздумывает о том, что бы сказать, как правильно подобрать слова. На ум приходит лишь «увлёкся». — Я в порядке, — хриплым голосом отвечает Лестер. На этот раз румянцем покрывается весь — от кончиков ушей до жилистой шеи, — не ожидал, что ты…ну, знаешь. Отводит взгляд в сторону. Совсем неловко становится, странно. — Ты ведь не будешь после этого избегать меня? Ноа губу прикусывает, давит в себе желание поиздеваться над Лестером. — Хотелось бы, но ты же от меня не отстанешь. — А ты хотел бы? — Чего? — Чтобы я от тебя отстал? — Ты ведь это не всерьёз? — Ну вдруг ты передумал. — Лестер, я поцеловал тебя сам. Я стоял за этой дверью, — вскидывает ладонь, указывая направление пальцем, — часами, пока ждал, что ты очнешься. Ты действительно думаешь, что… — хмурится, поправляя очки, — это был грязный приём. — Я знаю, мне понравилось, — едва сдерживая смех, признаётся Лестер, — я, кстати, нож твой потерял. Могу взамен отдать свой или найти новый. — Не нужно, он у меня, — протягивает сложенный нож. На мгновение хмурится, вспоминая размытые кровавые капли, — а твой - в комнате. — Как жаль. — Жаль? — Будь у тебя с собой мой нож, ты бы постоянно думал обо мне. На этот раз краснеет Ноа. — Тебя смутила такая мелочь? Как мило. Я не настаиваю, просто… — Я не против. — Правда? — Да, — вкладывает в раскрытые ладони нож и отпускает не сразу, поглаживая костяшки пальцев. Лестер на этот жест откровенно залипает. Даже дышать перестаёт. Думает отстранённо, что нужно сказать или хотя бы отблагодарить. И вместо слов вперёд к Ноа наклоняется, на этот раз губами к скуле прижимаясь. Ведёт кончиком носа по щеке, пальцы сплетая. Стоит так сделать, как хорошо становится, правильно, почти идеально. Словно так всегда было. И утягивает за собой на кровать, обхватив поперёк спины. Зарывается лицом в смятую футболку Ноа, тепло выдыхая на живот. Просит едва слышно, но уверенно: — Не уходи. Словно боится, что его прогонят, а Ноа молчит, забывая о собственном страхе. Прижимает к себе Лестера сильнее. Осторожно приглаживает волосы, мысленно давая обещание защитить. И впервые за прошедшие два дня засыпает.