Don't nobody know my troubles...

— Картер? Картер, ты слышишь меня? Всё, что он может чувствовать — кровь. Горячая. Липкая. Пахнущая железом и чем-то апельсиново до удушья приторным. И подступающая к горлу приступом тошноты и бессилия. Кровь, бурлящая во рту каждым новым судорожным поверхностным вдохом в тяжело вздымающийся груди. Кровь, бегущая струйками вниз по растрескавшиеся синеющим губам, повторяющим, как молитву, чужое мешающееся в какафонию неразборчивых звуков имя. Кровь, корками запекающаяся на бледной коже тонких запястий, на музыкальных пальцах единственного нелюбимого наследника. Божьего сына. Если чертов Бог всё-таки где-то есть. Кровь, пропитывающая дорогущую ткань: халат, рубашку, брюки. Кровь, разбивающаяся пульсирующими потоками о кафельный пол больнично стерильной смотровой. Кровь, заливающая всё вокруг одним сплошным зеркально-алым лакированным полотном на зеленом потрескавшемся фоне кафеля. Его и чужая. Кровь. Кровь. Кровь. Кровь. — Джон? Джон, ты можешь сказать мне, где ты находишься? Кровь. И холод, медленно вытряхивающий из него душу мелкой неритмичной дрожью слабеющих конечностей. Пробирающий его до костей. Немеющий на кончиках неподвижных пальцев, с запекшейся кровью под ногтями с идеальным маникюром. Застывающий в глубине закрывающихся от давящей на веки, откуда-то взявшейся, внезапной усталости карих глаз. Не своих, но тех что напротив, расплываясь в белом свете операционных ламп, со страхом в трясущихся руках и дрожащем голосе уже хоронят его в свежей могиле, на местном кладбище, в мятом черном костюме на два размера меньше, под заунывные речи католического священника, хотя Джон и не сильно верующий. И он ведь ещё даже не умер. — Джон, открой глаза! Команды не выполняет, кома семь баллов. Кровь, холод и… Усталость. Отпечатывающаяся на чужом осунувшемся обеспокоенно застывшем в гримасе первобытного ужаса всего на пару секунд лице. Усталость, путающаяся в седеющих отросших волосах. Усталость, рисующая темные круги и лопнувшие красные нити капилляров под толстыми стеклами извечных очков. Усталость, на которую, у Робби нет времени. Усталость, закрыть глаза и раствориться в которой, не позволит этот настойчивый слегка дрожащий на гласных голос. — Зрачки пять миллиметров, реагируют. Джон! Джон ты слышишь меня? Джон! Голос Робби, настойчивый, но испуганный, сквозь пелену тумана и десятка других голосов и звуков. Голос, который просит его не отключаться. Но он так невыносимо устал. У него больше нет сил. И ему нужно так немного. Всего минутка. Ему нужна всего минутка, а потом он обязательно откроет глаза и будет бороться на столе у хирургов, к которым его отвезут, чтобы зашить ножевое и, наверно, удалить почку или вывести колостому. Это будет Бентон или Лизи? Не важно. Это будет после. — Джон, ты только не отключайся. Я умоляю тебя, только не отключайся. Я спасу тебя, я тебе обещаю. А пока только настойчивый шепот на ухо, обжигающий мраморную кожу жаром живого дыхания, только без насмешки и лёгкой нотки флирта, как когда он нагоняет его в темном углу ординаторской, между железных шкафчиков. Слепящий свет больничных ламп, топящая в себе всепоглощающая невыносимая боль, назойливый полицейский под ухом, посланный Робби на три буквы, окровавленный силуэт Люси в соседней смотровой и одиноко покоящаяся на полу в луже крови аляпистая валентинка с аккуратным, совсем не похожим на врачебный, почерком, с дурацкой подписью “любимому Джону от тайного поклонника”. — Джон! Джон, только не закрывай глаза! А пока ему хочется только спать, а вокруг только кровь. Кровь на коже. Кровь на полу. Кровь везде. Теплая, вязкая, запекшаяся трескающейся пленкой, с запахом металла и чего-то сладкого, отнимающая у него силы, забирающая его куда-то, где нет всей этой суеты, криков, слепящего света и вселенской усталости. И Робби, который всё никак не даст ему спокойно заснуть, ну хотя бы на секунду.