Weakness

      Необъяснимый животных страх сковал тело. Не его – чужое. Он чувствует это, улавливает в рваном дыхании, мечущихся по комнате карих глазах, в напускном спокойствии, которое вот-вот окончательно рухнет, стоит только сделать шаг. О, нет, он точно не хотел, чтобы его боялись, но если страх – один из тех способов, которые сумеют помочь удержать желаемое в своих руках, он свыкнется и с этим. Свыкнется с непривычной искоркой беспокойства в глазах, свыкнется с учащенным биением сердца в груди, свыкнется и с колкими словами, совсем не такими, как прежде. Ведь успокоиться, прийти в себя и отдохнуть – вздор. Он в абсолютном порядке, и Джон перед ним тоже в порядке, разве не так? Так почему тот жмется ближе к стене, увиливает от его касаний, словно дикое зверье от обжигающих языков пламени? Ответа не нашлось. По крайней мере измученный одной лишь мыслью мозг не смог придумать подходящего оправдания. А значит его и не было вовсе. Джон снова дурачится, хочет обвести вокруг пальца, а после вновь бесследно исчезнуть, и тогда изнеможённое сознание вряд ли сумеет спасти себя парой-тройкой очередных галлюцинаций, пусть слишком реальных, но все еще далеких от действительности. Джон-из-подсознания часто резкий, неаккуратный в своих высказываниях, ровно такой, каким им посчастливилось впервые встретиться. Нынешний Джон не такой. Нынешний Джон некогда почти звал его братом, был способен на искренность и доверие. И Джон, стоящий перед ним, загнанный в угол и то и дело косящийся куда-то вниз, почти тот же. «Почти» лишь потому, что в глазах его больше не отражалось доверие, с уст его не срывались слова искренности, только вновь прочие хитрости, которыми он когда-то мог легко провести только-только избавившегося от амнезии мироходца, чтобы после бесследно исчезнуть, забрав за собой все найденные ответы, утаенные от своего двойника. Это было возможно тогда, не сейчас. Сейчас он не отпустит его, заставит при необходимости ответить на всё, что могло бы заинтересовать, не дав улизнуть как из собственных рук, так и от ответов.       – Ло, – зовёт вновь его голос, неровный, выдающий маленькую долю волнения, засевшего в груди. – Успокойся, ладно? Без резких…       – Я спокоен, – отвечает незамедлительно, не дав даже договорить.       Шаг, второй. Слух режет скрежет металла о кафель. Джон вновь косится чуть ниже: острие холодного орудия, что волочил за собой мироходец в руке, оставляет после себя тонкий красный след, неровный от редкой дрожи. Харрис по привычке закатывает глаза, явно не соглашаясь с утверждением своего двойника, едва успев заметить, как он оказывается слишком близко, буквально напротив собственного лица.       – Эй, давай ты отложишь свою безделушку, – Джон указывает пальцем на то самое оружие в его руках, заметно нервно сглатывая скопившуюся во рту слюну, – и мы спокойно поговорим?       Но Ло не предпринимает никаких действий, точно не собираясь выполнять чужую просьбу, всё ещё крепко сжимая рукоять в ладони. И Джон, кажется, замечает это, пытается углядеть за всем и сразу, точно чтобы вовремя приметить даже мельчайшее движение. Точно лазейку найти пытается. Он уверен. Ладонь хватается за чужое запястье, с силой сжимаются на коже пальцы, оставляя краснеющие следы под собой, Ло небрежно дергает его к себе, вынуждает пойти за собой, Харрис не противится, это удовлетворяет распаленный, но бдительный разум.       Он отводит того к поодаль расположившемуся стулу, чудом уцелевшему в царящем кругом хаосе, уже с большей осторожностью, но все ещё напускным безразличием сажая на него Джона, так и оставшись стоять напротив. Карие глаза столь же пристально следят за ним. Этот взгляд настораживает, но до странного не может не нравиться.       – Ты хочешь поговорить? – вопрос риторический, и Харрис это понимает. – Я тоже хотел. Когда был один в целом мире.       Джон молчит. Впервые, должно быть, не знает, что ответить. И Ло замолкает, ждет, сумеет ли его двойник подобрать слова, и криво улыбается, когда понимает, что тот не может. Он опускается перед Харрисом на колени, наконец выпускает рукоять из пальцев, едва различая лязг металла, ударившегося о пол.       – Я ждал, пытался сам, – начинает негромко мироходец, подняв голову к чужому лицу. – Получалось плохо.       Губы Джона всего на мгновение разомкнулись, но, видя словно опустевший взгляд напротив, отказывается от идеи что-то ответить.       – А потом я увидел тебя, – Лололошка резко кладет руки на чужие колени, хватается пальцами за ткань одежды, смотрит немигающим взглядом. – Сначала нечасто, потом чаще. Видел и ждал.       – Видел? – все же срывается непроизвольно с губ Джона, отчего он и сам приходит в секундный ступор, удивляясь, что произнёс это вслух.       – И ждал. Ждал, ждал и ждал, – повторяет мироходец словно в забытье, сжимая пальцы сильнее. – Ты приходил, говорил со мной, убеждал пожить еще немного, а потом уходил. Пропадал, как бы я не просил тебя остаться.       Ло видит в карих глазах сомнение, словно весь его рассказ вовсе не был истиной, а фантазией больного воображения запертого в одиночестве человека. Так точно считал Джон.       – Я понимал тогда, что это только галлюцинации. Думал, что схожу с ума, – он хватается за голову одной рукой, зарывается пальцами в собственных каштановых прядях, до боли сжимая волосы между ними. – Но сейчас я думаю, что это был ты, правда? Скажи мне, что это был ты.       Смотрит с надеждой, не отрываясь и на миг, всё так же криво улыбается. По телу Джона проходится дрожь. Он открывает рот, чтобы возразить, но вовремя себя останавливает, отводя взгляд куда-то в сторону.       – Я знаю. Знаю, – судорожно повторяет Лололошка, пытаясь заглянуть в чужие глаза. – Я здесь из-за тебя. А ты помнишь? Помнишь, о чем мы говорили? Конечно, помнишь. Ты ведь обещал. А ты не врешь. И не только это обещал, помнишь?       Но Харрис по-прежнему молчит, это заставляет насторожиться, однако короткий кивок после непродолжительного молчания заставляет обеспокоенное сердце утихнуть.       – Не напомнишь, что я ещё обещал? – нарушает тишину Джон, мельком глянув на сидящего напротив мироходца.       Брови в недовольстве сдвинулись к переносице, хмуря лицо. Неужели забыл? Но он обещал ведь. Обещал. Но он не врет. Не должен. Может, всего раз. И этот «раз» Ло готов ему простить.       – Ты говорил, что вытащишь меня оттуда, – воодушевленно начинает мироходец, с каким-то особым удовольствием вспоминая чужие обещания. – Скоро придешь. А как-то пообещал, что, когда я вернусь, мы навечно останемся вместе, помнишь? Только ты и я. Скажи же, что помнишь!       Голос становится громче, заставив Джона с какой-то неподдельной тоской взглянуть на человека перед ним. Ло этого взгляда не понял.       – Но мы не были тут только вдвоем, понимаешь? – он укладывает вторую руку обратно на чужие колени, наклоняет голову чуть набок в несколько странном вопросительном жесте. – И я просто… Просто помог тебе исполнить своё обещание, видишь? Теперь здесь правда только ты и я. Это же хорошо, правда?       Ло привстает с колен, тянется к Джону ближе, перемещая руки на привычный белоснежный халат, небрежно накинутый на плечи. Он не отрывается от карих глаз, желает разглядеть в них понимание, сочувствие, ласку – хоть что-то, чтоб понять, что все его обещания не были пустышкой. Что он действительно что-то да значит для него. В собственном взгляде немая мольба: он просит сдержать данное слово, остаться, позволить прикоснуться, почувствовать себя значимым, оттого цепляется за ткань чужой одежды, словно утопающий за сгорающую на противоположном конце соломинку. Но он возьмет своё, даже если Джон не позволит. Даже если его отвергнут, даже если начнут презирать. Пусть. Главное, чтобы обещание было выполнено. Имеет ли значение, каким именно образом?       – Ты считаешь меня сумасшедшим, не так ли? – Лололошка говорит тихо, в его голосе угадывается мелкая печаль.       Харрис заметно мешкает, непривычно мечется глазами из стороны в сторону, словно ищет пути к спасению, однако, видно, так и не найдя их, ему приходится отвечать.       – Нет. Тебе… – Джон запинается, наблюдая за тем, как выжидающе на него уставились два пустых голубых глаза, – Просто надо…       – Отдохнуть, – перебивает его вновь Ло, вернув своему выражению лица безразличие. – Я уже слышал это.       Пальцы сжимаются на белоснежном воротнике, пачкают красными красками, избавляя сидящего напротив непревзойдённого учёного от своей вечной идеальности. Испортить, лишить красивой картинки, обнажить свои и чужие пороки, вырвать сердце с душою. Но, конечно, только фигурально. И, возможно, самую малость материально.       Ладонь его со всей оставшейся в обладании нежностью касается белоснежной кожи на щеке, оставляет багровые линии, заставляя Джона едва заметно дернуться в попытке уйти от прикосновений чужих рук. Это почти ускользает от отвлеченного желаемым касанием сознания, но заставляет брови сдвинуться к переносице. Он не торопится убирать руку, с неприкрытой жадностью ощупывая каждый уголок чужого бледного лица: скользнут пальцы по скуле, размашисто мазнут по губам, неаккуратно ухватятся за подбородок, заставляя кривящегося Джона смотреть прямо на него, не убегая взглядом от прямого столкновения. Вторая ладонь ложится на ворот уже не столь идеально белоснежной одежды, но Лололошка ничего не предпринимает. Лишь чувствует, как чужие пальцы сжимаются на его запястье, но не прикладывают силы, чтобы оттолкнуть – только предупреждают, пусть в карих глазах по-прежнему мечется всё та же искорка беспокойства. Боится? Эта повторная мысль растеклась блаженством по венам, будто никотиновым дымом застелило разум. Джон сейчас – точно птица в открытой клетке: выпорхнуть может в любой момент, но не станет. И причин на то достаточно: не то внутри было теперь находиться спокойнее, не то не решался он оставить ставши родными ржавые да удушающие прутья, а может и вовсе, скованный страхом, думал о том, как, стоит ему попытаться упорхнуть, цепкие когти подденут его за гладкие перья, а там уж неизвестно, сумеет ли он после хоть когда-нибудь взлететь вновь. И вот поди да разбери, какая из них верная. Лололошке нравилось думать, что в чужой голове метались мысли обо всём сразу.       Он тянется ближе, а не дергает руку, чтобы приблизить к себе, но всё ещё крепко цепляется за воротник, хватка Джона тоже нисколько не ослабевает. Мироходец медленно вдыхает, чувствует знакомый запах: от него тоже пахнет металлом. Но не только им. Сладковатые нотки оседают на языке, неприятно заменяясь горьким послевкусием какого-то зловонного химиката. Но на лице не дрогнет и мускул. Носом Ло утыкается куда-то в чужое плечо. Харрис непроизвольно откидывает голову в сторону, искоса поглядывая на кудрявую макушку.       – Не уйдешь… – шепчет тихо, голос его приглушается тканью одежды, но Джон слышит. – Теперь нет…       Лололошка лишь отдалённо улавливает, как участилось чужое сердцебиение, как неприятно заскрежетали зубы, чувствует, как хватка на собственном запястье ослабла, а после и вовсе исчезла. Чувствует и то, как на грудь резко обрушается некрепкий удар, предназначенный скорее чтобы оттолкнуть, сделать неприятно, чем серьезно навредить. Мироходец выпускает из пальцев ворот белой одежды, опускает ладонь от чужого лица, и опирается руками о пол, в недоумении уставившись на Джона.       – Достаточно, – голос у него негромкий, но твердый, разносится эхом по помещению, проникая глубоко в чужое сознание. – Я не для того сутками вычислял все возможные варианты событий, достал тебя, идиота, из той временной линии, чтобы ты прежде свихнулся и стал помешанным.       Лололошка смотрит непонимающе, но, словно повинуясь какому-то неведанному особому чувству, хмурится, вслушиваясь в чужую речь, и он хочет открыть рот, возразить, сказать хоть что-то, но ему не дают и шанса.       – Нет, замолчи, – опережает его Джон, замечая, как сильнее темнеет лицо мироходца. – В любой момент я мог бы уйти, наплевав на тебя и твои выходки, но я всё ещё здесь.       Харрис тычет пальцем сначала в сторону Ло, а после показывает на свою грудь, словно объясняет ребенку очевидные вещи на пальцах в буквальном смысле.       – Я не собираюсь церемониться с тобой, – он повышает голос на тон, внимательно наблюдая за меняющимся выражением на чужом лице. – Поэтому… Хотя бы сейчас послушай меня и сделай так, как я скажу.       Он блефует. От начала и до конца. Ведь не знает, как подступиться. Ведь и уверенности в том, что он сумеет ускользнуть от такого Лололошки, нет, как и нет понимания того, что делать дальше. И сам Ло это понимает. Знает. Слишком хорошо, чтобы не подыграть ему.       Мироходец поспешно кивает, замечая облегчённый выдох. Но взгляд у карих глаз выжидающий, словно ищет подвоха. Не зря. Но пока он только расслабляется, в относительном покое оглядывая стоящего на коленях Ло. А вот это уже зря. Выражение лица у мироходца как могло приняло жалобный вид, даже отчасти искренне. Джон только вздрагивает, когда пара голубых глаз так цепко впиваются в него, почти болезненно. Лололошка вновь тянет свои руки к Харрису, теперь безмолвно спрашивая разрешения. Но ему не отвечают ни отказом, ни согласием. Впрочем, мироходец все равно не собирался упускать своё.       Ло обхватывает руками чужой стан, оплетает осторожно талию, спину, по-прежнему сидит на коленях перед Джоном, чуть приподнявшись, чтобы суметь достать до него. Он поднимает глаза к лику учёного, мажет взглядом по подбородку, по точно мягким губам, плавному изгибу носа, бледной коже на скулах и, наконец, карих радужках. Мироходец беззвучно вычерчивает одними губами чужое имя, заставляя его обладателя на миг замереть, а после и вовсе закрыть глаза в неясном жесте. И Лололошка замечает это, почти злится, но вовремя одёргивает себя, заставляя оплетённые вокруг чужого тела руки отпустить Харриса. Ладонь снова перемещается к чужим коленям, даже как-то несколько виновато поглядывая на своего двойника, словно пёс, поджавший уши с хвостом.       – Ты считаешь, что я жалок, – тихий голос заставляет пойти трещинами мнимое спокойствие, в которое, должно быть, почти поверил Джон. Мироходец осторожно оплетает руками его ноги, отчаянно жмется ближе, не поднимая глаз. – Конечно, снова твой «безбожно глупый двойник» не справился. Ведь ты-то, Джон, конечно смог бы справиться куда лучше. Ты же почти идеальный.       Это «почти» точно режет Харрису слух, Лололошка ощущает это точно физически, чувствует, как вмиг напряглись мышцы в его теле. Голубые глаза обращаются к чужому лицу.       – Уж прости, что я не такой! – он повышает тон, хватается пальцами за чужую одежду, оставляя даже через неё красные следы на белоснежной коже. – Недостаточно умен, недостаточно сообразителен, недостаточно силен и ни капли не идеален!       – Успокойся, – Джон старается держаться уверенно, но выходит не так хорошо, как тому хотелось бы: громкий стук сердца выдает его, как бы не были разглажены в напускном спокойствии черты лица.       – Но в тебе всего этого достаточно! – он восклицает как-то неестественно радостно, расплывается в глупой улыбке, выглядит так, будто только что нашёл решение тревожащей сердце долгое время проблемы. – И мне этого достаточно.       Хватка его ослабевает, теперь касания его до странного ласковы. Он оглаживает ладонями колени, ведёт кончиками пальцев вдоль бедер, а после тянется к чужому лицу, едва замечая, когда его руку перехватывают, сжимая вновь мёртвой хваткой на запястье, теперь болезненнее, чем в предыдущий раз. Улыбка в мгновение исчезает с лица мироходца, а его выражение приобретает несколько страдальческий вид, словно его только что несправедливо и серьезно обидели.       – Ну почему ты теперь не хочешь сдерживать свои обещания? – голос у того жалобный, но взгляд точно насквозь пронизывает. – Или твои принципы теперь на меня не распространяются? Ответь.       Джон молчит. Только его тяжёлый вздох наполняет пространство. И Лололошке кажется, что он знает этот жест слишком хорошо: так Харрис свыкался обычно с мыслью, что придется на пальцах объяснять своему недалекому двойнику элементарные вещи. И мироходец был уверен, что снова спросил какую-то глупость. Но где он ошибся? Тишина бьет по ушам, изводит своим настойчивым шепотом, и, кажется, негромко смеется в своей молчаливой издевке. Она сгущается у самого уха, проговаривает что-то неразборчивое и – Лололошка готов покляться – указывает своими длинными и неосязаемыми пальцами прямиком на его сидящего напротив двойника. Удержи. При-свой. У-       Последний слог пролетает мимо снующих в голове мыслей. Другая ладонь опускается на чужую руку, с силой сжимает в первое мгновение, но тут же расслабляется. Давящий мнимый покой просачивается в сознание, заполняет каждую клеточку разума, заставляя вновь по-иному взглянуть на Джона. Он молчит. Почему? Нечего сказать в своё оправдание? Мироходец стискивает зубы до скрипа, сжимает уже в двух ладонях чужую руку, точно до боли, ведь слышит сдавленное шипение сорвавшееся с бледных губ, а глаза мечутся от лицу к сжимаемому им запястью. Дыхание участилось, наполнить легкие кислородом с каждой секундой утекающего времени все труднее. Лололошка быстро проводит языком по высохшим губам, точно по-животному скалится, перемещает одну ладонь к чужой шее, обхватывает её пальцами, грубо сжимает, до острой боли впиваясь в белую кожу – останутся следы.       Джон всегда существовал в своей напускной идеальности, купался в чувстве превосходства и вседозволенности, отрицая слабости. Так глупо теперь видеть, как, даже с ощущением дрожащих пальцев на горле, выбивающих из легких кислород, он продолжает цепляться за свою единственно верную слабость. И быть этой слабостью – непомерное благо, а вместе с ним – проклятие. Джон сжимает ладони на чужой руке, впившейся в горло, но это – не отчаянная попытка выжить. Это – только маленькая доля упрямства, живущая в его сознании, и ещё более маленькая надежда достучаться до чужой израненной души. Он молчит, не сдвинется, кажется, едва дышит, и не пытаясь в панике вобрать ртом как можно больше воздуха. Он только смотрит. Не решается уйти, исчезнуть, сбежать, ведь уже некуда. Пусть, возможно, такое не впервые, но точно никогда за всю свою жизнь он не поступал так же глупо. Он останется. Это видно в глубине его глаз. Наверное, лишь второй раз в жизни ради кого-то, а не вопреки. И не менее глупо осознавать, что, с пришедшей мыслью их общей обречённости, со слабеющей на чужой шее хваткой, со всей радостью и сожалением, теплящимся в глубине сердца, с трепетными касаниями, с прижатым к телу телом, Лололошка тоже зависим от своих слабостей. И Джон – главная из них.