Доверяйте свои переживания только профессиональным психологам

      Стояла невыносимая удушливая жара. Солнце яростно кусалось сквозь одежду, вместе с потом вытягивая всю жизненную энергию.       Дьявольский замкомандующего дьявольски хотел пить. И курить. И умереть. Учитывая, что бутылочка воды и пачка сигарет опустели ещё двадцать минут назад, последнее было самым реализуемым, и солнце этому способствовало особенно сильно. Так сказать, протягивало палящие лучи помощи.       Хиджиката провел пальцами по волосам — на голове теперь можно жарить яичницу. Или тёмную материю. Вообще без разницы. Сого как назло не маячил перед глазами, будто заключил с солнцем контракт на уничтожение замкома с помощью гелиоза или обезвоживания.       В такую жару патрулировать улицы не было смысла — Джои, конечно, революционеры, но не самоубийцы же. И вообще, Хиджикате казалось, что город давно эвакуировали — на улицах было пусто. Лишь цикады неумолимо трещали на деревьях, будто кислотой разъедая запекшийся мозг.       Допатрулировав до ближайшего магазина, замкомандующего Шинсенгуми купил сигарет и воды, чтобы восстановить человечность и продолжить выполнять свой долг перед гражданами Эдо, которым на это, судя по всему, было плевать.       Спустя четверть часа солнце победило, и мозг Хиджикаты окончательно капитулировал — в порыве безысходности полицейский вылил остатки полторашки на голову, но толку от этого немного — вода за считанные секунды с противным шипением испарилась, и желтый облучающий диск на голубом безоблачном небе снова продолжил кровожадно припекать голову.       «Открыто достижение — «поджаренный дебил»: ты бесполезно истратил последнюю пресную воду во всем Эдо. Теперь чтобы попить, нужно поссать, но чтобы поссать, нужно попить. Задание под звездочкой — поплакать. Но плакать тоже нечем. Game over. Вернуться к последней сохраненной точке» — в голове на повторе крутились упаднические мысли в стиле самой идиотской игры. Видимо мозг окончательно заглох.       Думая о том, что на крайний случай можно воспользоваться машиной времени из торгового автомата, замком продолжил патруль.       Вырулив в парковую зону, Хиджиката наконец понял, куда эвакуировали город — все жители с блаженными выражениями лиц растекались в тени деревьев на скамейках. Проходя мимо людей, Хиджиката каждого одаривал своим фирменным убийственным взглядом, но сегодня по уровню жестокости он, к сожалению, не сравним с солнцем, поэтому люди тряслись, но продолжали как прилипшие сидеть на своих местах, не уступая место «под солнцем».       Дойдя до детской площадки, Хиджиката осмотрелся: с горок скатывались орущие от счастья дети, не обращая внимания на свои красные от раскаленного металла задницы. Сейчас они были похожи на маленьких мартышек, да и возгласы издавали похожие. Когда Хиджикате показалось, что лицо каждого ребёнка преобразилось в лицо Кондо-сана, замком пару раз ударил себя ладонью по щеке и попытался сфокусировать зрение. Теперь вместо Кондо-санчиков они были похожи на десять негритят. Главное, чтобы они не исчезали так же быстро, как в какой-то книжке, которую он читал.       Он перевёл расплывчатый взгляд дальше, и вот оно — впереди находился спасительный оазис. Не сдержавшись, Тоширо вскрикнул от радости и направился к полупустой скамейке у одинокого дерева, на которую падала живительная тень.       С одной стороны скамейка была занята огромной ростовой куклой муравья. Облокотившись на спинку скамейки и откинув гигантскую шарообразную голову назад, муравей по-хозяйски развалился, бессовестно широко раздвинув ноги. Хиджиката ему искреннее сочувствовал — даже знать не хотелось, какая парилка сейчас была внутри этого костюма. Плюхнувшись на пустующую половинку скамейки, от чего муравей вздрогнул так, будто очнулся ото сна, Хиджиката закурил и расслабленно навалился на спинку.       — Ну и жарища сегодня. — Устало протянул замком и, затянувшись, выпустил изо рта дым.       Некто внутри куклы хранил молчание, но Хиджикате не казалось оно неловким — муравей продолжал расслабленно нацеплять на дорогущий костюм облупившиеся со скамейки кусочки краски.       — Послать бы к черту этот гребанный патруль да завалиться в штаб регенерироваться под вентилятором. — Хиджиката плавными движениями стянул шейный платок и размял плечи, будто эта ткань весила больше килограмма. — Я даже расстегиваться не имею права, понимаешь? Как же припекает эта чёрная форма.       Муравей слегка наклонил голову в сторону полицейского, продолжая хранить молчание.       — Боюсь представить, каково тебе. — Хиджиката сопереживающе пробежался взглядом по ростовой фигуре и, качнув плечами, затянулся. — Но такая уж у нас работа, бессмысленная и беспощадная.       Муравей молча отвернулся и откинул голову на спинку скамейки. Почему-то благодаря этому немногословному соседу Хиджиката почувствовал невероятную лёгкость на душе, будто все это время действительно вся проблема была в этом чёртовом шейном платке. Выдохнув дым, Хиджиката непринуждённо рассмеялся, от чего муравей нервно дернулся, будто никогда раньше не слышал человеческого смеха.       — А ты отличный собеседник. — Хиджиката устало улыбнулся и повернул голову на муравья. — Уж звиняй, но из меня собеседник так себе. Только и могу, что жаловаться.       Последняя длинная затяжка, и окурок полетел в мусорку. Хиджикате показалось, что муравей внимательно проследил за полётом фильтра, но придавать значение этому не стал — может он муравей-экозащитник с планеты Гранпис, кто его знает?       Тишина не казалась неловкой — Хиджиката чувствовал себя очень даже хорошо. На площадке дети продолжали кричать и бегать, не обращая внимания на температуру воздуха, которая явно была намного выше их температуры тела. Задумавшись на секунду, полицейский пересчитал детей — их осталось девять. Махнув на детей рукой, Хиджиката мысленно вернулся к своему муравью. Муравей молчал и не шевелился, что успокаивало замкома.       Из-за жары Хиджикате послышалась странная фраза, в которой фигурировали слова «дармоед» и «иди работай», но он списал это на солнечный удар. Удар, кстати, был весьма ощутимым, будто солнце на мгновение послало на землю своего аватара, чтобы он со всей дури дал замкому затрещину и вывел наконец из теневой защиты.       Эта странная оплеуха от солнца будто превратила мозг в желе, а тело в тягучую вязкую жижицу, не способную ни на мыслительную, ни на физическую деятельность.       — Я ощущаю себя соплей, которую размазали по скамейке. — Хиджиката вальяжно развалился, пристроив затылок на доске. — И откуда во мне этот приступ лени?       Муравей молчал и не подавал признаков жизни, но замком на это не реагировал, хотя наверно человека внутри этой пыточной стоило проверить хотя бы на присутствие дыхания. Он погрузился в свои мысли, которые почему-то сейчас хотелось воспроизводить вслух.       — Если честно, иногда мне хочется быть ленивым. Как этот кучерявый белобрысый идиот. Лежать, читать джамп, ковырять в носу.       Хиджиката прервал поток мыслей, когда почувствовал, как ему на макушку что-то упало. Он обернулся — муравей гладил его по голове. Хиджикате показалось, что голова смотрит на него сочувствующим взглядом.       — Тоже считаешь, что дьявольскому замкомандующего Хиджикате Тоширо припекло мозги? — Хиджиката хмыкнул, и муравей убрал руку, снова вернув себе непринуждённую позу. — Почему нам не положен головной убор? Вот были бы у меня светлые волосы или зонтик, я бы сейчас так не страдал.       Муравей слился с окружением, но Хиджиката не обратил на это внимания — малейшее упоминание об одном конкретном человеке запустило в голове мыслительный процесс. Будто этот человек начал по ложечке выедать его желейный мозг как очередную порцию парфе.       — Неужели мне настолько припекло, что я могу думать только о нем? Хотя, признаться, сейчас я был бы ему несказанно рад. Рядом с ним время летит незаметно.       Хиджиката нервно выдохнул, когда ощутил странное чувство тревоги в районе груди. Ему показалось, что так же нервно выдохнул и муравей. Замком сидел под тенью, но даже так солнце мёртвой хваткой держало за шею, сдавливая горло.       — Перепалки с ним, как бы сказать, — Тоширо начал щёлкать подрагивающими пальцами, подбирая нужное слово, — что-то вроде сеанса психолога. Стоит мне поорать на его пофигистичную физиономию, как я чувствую такую лёгкость и невесомость в теле, будто очутился в антигравитационном поле.       Муравей молчал. Хиджиката мельком взглянул ему на грудь — она прерывисто вздымалась. Удостоверившись, что внутри человек жив и вроде как даже его слушает, замком вытащил сигарету, но закуривать не стал.       — Знаешь, я не могу жить без сигарет. — Хиджиката с грустью хмыкнул, перетирая в пальцах фильтр. — Они обещают мне рак лёгких, имотенцию и мучительную смерть, но без них я не могу прожить и дня. Иронично, не правда ли? Нам нравится то, что медленно нас убивает.       Муравей молчал, и Хиджиката был ему благодарен. Тоширо тянуло вывернуть душу этому странному немногословному муравью. Сердце испуганно забухало, будто вокруг была сотня призраков. Сигарета в пальцах замерла, слово предчувствуя опасность. Как перед нырком в ледяную воду, Хиджиката глубоко вздохнул и задержал дыхание. Сейчас от ледяной воды он точно бы не отказался.       — Он такой же. — Хиджиката выдохнул и поднял глаза с сигареты на небо. — Раздражающий и воняет.       Муравей медленно поднял противоположную от Хиджикаты руку вверх и слегка повернул огромную голову в сторону подмышки. Когда Хиджиката продолжил говорить, муравей быстро опустил руку и с ноткой наезда повернул голову на соседа по скамейке.       — Или взять например майонез. Я его обожаю, ведь это самая лучшая в мире еда, она сочетается с чем угодно, даже со сладким.       Хиджикате показалось, что внутри головы ростовой фигуры некто пытался сдержать рвотный позыв, но он не стал обращать на это внимание. Сейчас его вообще мало что волновало. Ему было плевать на полуубитую сигарету, которую он продолжал переминать пальцами, ему было плевать на детей на площадке, количество которых все уменьшалось и уменьшалось и ему, как полицейскому на посту, стоило бы начать что-то с этим делать.       Но полицейскому было все равно — он медленными шагами смиренно поднимался на эшафот, где стоял палач с белыми кудрями.       — Ненавижу сладкое. После него жутко хочется пить, горло слипается и невозможно дышать.       Дышать и правда становилось невозможно. Сглотнув, Хиджиката невольным движением расстегнул верхние пуговицы рубашки.       Подтянутый полураздетый палач кровожадно улыбнулся и сверкнул алыми глазами, когда Хиджиката переступил последнюю ступень.       — Но когда я чувствую его запах…       Схватив Хиджикату за шею, палач впечатал голову смертника на плаху. После того, как лязгнул топор, Тоширо услышал голос, наполненный жестокостью. Он спросил, есть ли у покойного последние слова.       — Да… Я хочу сказать…       Хиджиката зажмурился. Он чувствовал, как его трясёт.       Над головой раздался смех, такой приятный сердцу, и замком расслабился. Ему не страшно умереть от его руки.       Побелевшие от напряжения пальцы смяли затасканную сигарету. Хиджиката сжал губы в тонкую полоску. К подбородку ручьем стекал пот, капая на штаны. Секунды в ожидании смерти тянулись бесконечно долго.       — Хватит.       Голос кучерявого палача прозвучал слишком громко для обычной иллюзии. Хиджиката поднял голову на муравья, который медленно снял с себя голову. Все звуки вокруг превратились в один сплошной гул, пульсацией бухающий в висках. Желе в голове не просто вскипело, оно выкипело, и сейчас лавой вытекало из ушей.       Напротив, в коричневом костюме ростовой фигуры, сидел Гинтоки, держа в руках голову муравья. Его взмокшие кудри расплавленным серебром отливали на солнце, просвечивающим сквозь листву дерева. Разгоряченная на щеках и шее кожа светилась ярко-алым. Таким же потустороним странным цветом сейчас светились его глаза дохлой рыбы.       Это не могло быть обычным видением из-за солнечного удара. Сердце больно сжалось, тревога возросла.       Гинтоки смотрел на Хиджикату своим нечитаемым взглядом. Хиджиката в ответ не мог отвести глаз.       Перед взором предстала неожиданная картина: дед-раменщик вытаскивает душу из тела замкома и, перекрутив и сжав в кулаке, отточенными быстрыми движениями нашинковывает в бульон.       Хиджикату повело, и он вырубился.