Когда мафия влюбилась в омегу

Сколько раз этот оскверненный набалдашник, словно ледяной поцелуй смерти, прижимался к его виску, пока он, пленник проклятого кресла, шептал проклятия своему жалкому бытию? Сколько раз палец, дерзкий танцор, балансировал на грани, кокетничая с роковым курком, словно вызывая Парку на поединок, искушая судьбу на прочность? Бесчисленное множество! Но стоило векам сомкнуться в преддверии апокалипсиса, как взорвавшаяся сверхновая в чертогах сознания являла Акину. Ее улыбка, лучезарно-невинная, до неприличия источающая искренность, подобно живительному нектару амброзии, исцеляла гноящиеся язвы души, обращая в пепел всю эту гнилую филистерскую серость. И вот уже этот "билет в один конец", с надрывно-тяжелым вздохом, низвергался обратно в ящик Пандоры. До следующего, неумолимо надвигающегося, приступа лютой мизантропии, до новой анестезии. Акина… сражена нелепой, чудовищной случайностью. До смехотворности трагичной, до богохульной жути – когда она, возвращаясь из лавки с пакетом румяных плодов яблок, угодила под колеса лакированного, баснословно дорогого болида, воплощения алчной гордыни. Жизнь захлопнулась, словно книга, вырвав страницу начисто. Не оставив ни запятой, ни лучика надежды, лишь зияющую бездну небытия. За баранкой – захмелевший Адонис, златокудрый отпрыск думского Молоха. И исход был предопределен судьбой, продиктованной пороком: "Что позволено Юпитеру, не позволено быку". Откупили. Выгородили. "Так проходит слава этого мира". Иного и не стоило ожидать в этом театре абсурда. Камиль нутром чуял, ощущал леденящее бессилие Фемиды перед всевластием злата, перед этим "священным голодом". Но как обуздать этот клокочущий вулкан внутри, извергающий лаву отчаяния? Как изгладить из памяти звон ее смеха, подобный пению сирен, теплоту прикосновений, свет очей, что навсегда угасли под колесами этой адской колесницы? Сколько потоков слез излито, сколько прядей волос вырвано в остервенении, в этом исступленном танце смерти! Скорбь посеребрила виски и выжгла сердце каленым железом, превратив его в безжизненную пустыню, где не прорастает ни росток надежды. Он пытался залпом осушить пучину боли в вине, но терпкий нектар лишь множил страдания, вопия о невосполнимой потере. Тогда Камиль дал клятву, как герой античной трагедии, как окровавленный Макбет: он не допустит, чтобы ее смерть стала лишь сухой строкой в полицейском протоколе, банальной статистикой в сводках новостей. Ее палач не избежит заслуженной кары. "Месть – вот мое священное право! Я отомщу!" Камиль вызывал у себя отвращение? О, воистину! Он был готов испариться, превратиться в ничто, в "мы - пыль и тень", лишь бы избежать этой нестерпимой муки самобичевания, этой "моя вина, моя вина, моя самая большая вина". Но что поделать, дьявол побери?! Жизнь – та еще Геката, со своими абсурдными правилами она перемалывает в труху даже титанов, "Бог машин". Камиль, увы, не избежал этой участи. Но он, словно упрямый Сизиф, будет цепляться за этот жалкий клочок надежды! И плевать с высокой колокольни на этот мир, кишащий дебилами и пропитанный горечью разочарований, на это "суета сует, и все есть суета"! У него есть улыбка Акины, а это, знаете ли, уже вполне себе весомый аргумент, чтобы надрать задницу всем своим чертовым демонам и воскликнуть во всеуслышание: «Hoc Vince!» Наконец, изумрудный глаз светофора вспыхнул, словно возвестил о триумфе и альфа, повинуясь нетерпеливому рыку мотора. Сорвался с места, устремившись по знакомой, как молитва, траектории. Даже с завязанными очами, ведомый инстинктом, он бы безошибочно нашел эту обитель! Направо – изящный пируэт, достойный кисти Дега. Налево – крадущаяся пантера, затаившая смертоносный прыжок. И вновь направо – финишная прямая, словно взлетная полоса к заветной цели! Нырнув в неприметный, но зловеще темный переулок, он пополз к стене, которая, словно по мановению волшебной палочки, расступилась, являя врата в иное измерение. Словно брошенный в пасть американских горок, Камиль стремительно скатился вниз, оказавшись в гигантском муравейнике автомобилей, сверкающих лаком и хромом. "Et voilà! Офис!" – триумфально пронеслось в его сознании. Легко спускаться, если в жилах течет адреналин приключений! Черный "Ламборджини", словно пантера, припавшая к земле перед броском, застыл на персональном парковочном месте. Альфа, преисполненный неотложности, миновал ступени, ведущие в зияющее чрево здания – обитель, где даже самые очерствевшие души узревали робкие зарницы, если не надежды, то хотя бы метаморфоз. Дверь на втором этаже, словно гостеприимная пасть Левиафана, распахнулась, впуская Камиля в обширный коридор, где властвовала тихая, почти элегическая роскошь. Серый, словно небеса в преддверии бури, каменный потолок, усеянный канделябрами, изливал еле ощутимое, янтарное сияние, подобное скудному лучу солнца, пробившемуся сквозь саван туч. Слева, на стене из холодного гранита, висели портреты – окаменелые лики ушедшей эпохи мафии, заключенные в причудливые рамы, будто в паутину времени. Ледяные, исполненные гордыни лица, застывшие в вечности, как мухи в янтаре. По соседству – полотна, багровые от кровожадности, запечатлевшие отголоски былой жестокости – эхо прошлого, что цепко держало в своих объятиях настоящее. Семь дверей для "шестерок" зияли, словно бездонные пропасти в стене, готовые поглотить любого, кто осмелится приблизиться. Алая дорожка, узкая и зловещая, словно тропа, вымощенная стонами и отчаянием, извивалась вглубь коридора, маня, как сирена, и отталкивая, как прокаженный. Справа же, во всю стену, плескался аквариум – безмолвный и беспристрастный свидетель жизни и смерти, подобно книге судеб, написанной соленой водой. Песчаное дно, словно затерянный, затонувший мир, поросшее шепчущими водорослями и затейливыми кораллами, усеянное таинственными камнями. Морские звезды, словно приклеенные к стеклу драгоценные броши, и ежи, укрывшиеся в тени, подобно отшельникам. Маленькие рыбки, всполошено скользящие мимо, и средних размеров рыбки, чьи хищные очи, полные древней мудрости и вечной тоски, следили за каждым шагом, словно вопрошая: "Кто ты, смертный, и что ищешь здесь?" Подсветка аквариума раскрашивала пространство не только призрачным янтарным, но и пронзительным сапфировым светом, внося в полумрак коридора отблески неземной, леденящей душу красоты. Свет, который, казалось, проникал в самую глубь естества, обнажая ее сокровенные уголки и заставляя содрогаться от осознания собственной бренности и уязвимости перед лицом вечности. Вновь проглоченный зевом лестничного пролета, мужчина поднялся на третий этаж. Распахнувшийся пред ним зал зиял игровыми автоматами и покерными столами, как кладбище, усеянное надгробными плитами тщетных надежд. Стены, изуродованные гримасами аляповатых картин, исторгали из зрителей лишь ледяной озноб безысходности. Над порталом, ведущим к четвертому этажу, нависли монументальные часы, бесстрастно отмеряющие минуты до рокового часа – 19:50, эпитафия над могилой времени. Кружевная люстра, сотканная из паутины хрупких мечтаний и осколков разбитых грез, тщетно силилась рассеять сумрак, расползшийся по каждому закутку этого проклятого вертепа. В углу, словно покаянная исповедальня, прильнула барная стойка – безмолвная свидетельница сотен сломленных судеб, алтарь проигранных жизней. Адский гул азарта, настоянный на отчаянии, оглушал, словно рев погребального костра. Опьяненные миражом победы, люди, словно дети, рукоплескали Фортуне или же, обуянные демонами гнева, проклинали самое свое бытие, взывая к небесам, глухим к их мольбам. Камиль презирал этот зал, чувствуя, как здесь, словно вампир, он выпивает часть его души, оставляя лишь пепел и тлен. Как же он жаждал потайного хода, укромной лазейки, чтобы избежать этого Данкова ада… Или же он был недостоин этой сокровенной тайны, обречен вечно брести по кругам этого проклятия? С сердцем, налитым свинцом, чеканя каждый шаг, точно палач, направляющийся к эшафоту, альфа двинулся к входу на четвертый этаж. Никто не осмеливался окликнуть его, не смел предложить игру, этот ритуал жертвоприношения. Все знали: отказ неминуем, а попытка настоять может обернуться потерей пальца, а то и руки, словно отсечение от древа жизни. Даже робкий взгляд не смел коснуться его. Один из пяти королей мафии, его аура излучала леденящий ужас, испепеляющий все на своем пути. Не оставляя даже тени сочувствия, лишь зияющую пустоту, подобную черной дыре, готовой поглотить все сущее. На четвертом этаже обретались те, чье слово было альфой и омегой в этом террариуме порока. "Шестерки" – лишь марионетки, дергаемые за ниточки алчности, а "князья" утопали в гедонистической неге, окруженные цепными псами, готовыми разорвать любого ослушника по первому слову господина. Мужчина очутился в зале, где воздух загустел от напряжения, словно патока перед бурей. Десять порталов, пять с каждой стороны, разверзлись, словно зевы левиафанов, готовых поглотить всякого, дерзнувшего приблизиться. Над каждой – выгравированное имя князя, словно клеймо на рабах судьбы, предопределяющее вход в их вотчины. Подобно безмолвным караульным, вдоль стен выстроились колонны, увенчанные гротескными горгульями, чьи каменные взгляды, казалось, пронзали насквозь. Арка из хрустального стекла, зияющая переходом на следующий этаж, заставляла кровь стынуть в жилах. Внутри, словно в адском террариуме, в бешеном танце метались пираньи, их бритвенно-острые зубы щелкали, словно предвкушая пиршество плотью. Причуда босса, его болезненная мания к морской пучине, вылилась в этот гротескный кошмар. В самом сердце зала бил фонтан, вокруг которого извивался черный диван в форме буквы "С", усыпанный подушками цвета багрянца, словно запекшейся кровью грехов. С потолка, словно паутина, свисала канделябровая химера, бросая пляшущие тени на пол, играющие в симфонию мрака. Но взгляд Камиля, полный несгибаемого упорства и безысходного отчаяния, был устремлен лишь вперед, к следующему этажу. Альфа возник в зале призраком, сотканным из тумана забвения. Как и прежде, зияли пять порталов-дверей и арка, змеей устремленная ввысь, к терзаемому небу последнего этажа. Но этот зал… он трепетал пульсом жизни, вопреки окаменевшей душе камня. Изумрудный бунт растений, дерзко и алчно, уже пленил стены. Будто исполинская риза, сотканная для защиты от тьмы, что вечно бдила снаружи. В центре, словно жертвенник скорби, царствовал стол из черного оникса, окруженный креслами, мягкими и всепоглощающими, как ночь без звезд. Альфа, гонимый пламенем отчаянной надежды, бросился к третьей двери справа, словно к последнему оазису в пустыне отчаяния. И вот он – кабинет! Здесь его ждал Тадао, сама длань судьбы, этакий феникс, выпорхнувший из пепла кромешной тьмы. Друг, чья преданность закалена в метеоритном горниле, крепче булатной стали! Тадао… Когда-то и он выписывал пируэты над льдом, танцевал на зеркальной глади арен. Но потом злой Рок, тот еще шутник, вырвал Камиля из объятий славы. И Тадао отбросил коньки, будто крылья, ставшие лишними в вакууме. У парня было все, ну просто все, о чем можно мечтать! Слава, обожание, друзья (как тогда казалось!), прекрасная омега, карапуз-сынишка, деньги куры не клюют, дом – полная чаша, тачка – зверь, счастье, удача… И тут – бац! Двадцать семь лет, возраст, видите ли, пенсионный! Тренер, словно ошпаренный кипятком, открестился: «Староват, мол, ты, парень, для пируэтов». Друзья, те еще флюгеры, разом отвернулись: «Не фигурист – неинтересен». Но боль Камиля стала его собственной, выгрызала душу, не давала дышать. И тогда Тадао, словно Атлант, взвалил на плечи бремя друга, превратился в живой бастион, ангела-хранителя, не дающего альфе рухнуть в пропасть отчаяния. — Зачем ты бросил лёд, Тадао? В тебе теплится жаркий феникс, божественный дар, а ты позволяешь ему превратиться в горстку пепла! Ты растрачиваешь себя на меня, когда мог бы взмыть в эмпиреи, забыв о моём ничтожном существовании, раствориться в сиянии собственных апофеозов, — Камиль вопрошал, словно заклинатель, вымаливая исповедь, которую его гордыня отказывалась принять. — Если уж тебя, ослепительного метеора, сбросили с ледяного пьедестала из-за такой абсурдной прихоти, как возраст, то что останется мне, простому смертному? Лучше уйти сейчас, пока лед не пророс сквозь мою плоть, не пустил ядовитые корни в самое сердце. Ты мой друг, Камиль, — отвечал Тадао неизменно, и в его ровном тембре звучала тоска, словно эхо разбитых надежд. Альфа был обязан ему безмерно. Тадао – верный друг, всегда в поле зрения, но никогда не назойливый. Он обладал даром угадывать его потребность в абиетиновой тишине, в одиночестве, подобном келье отшельника. Скупой на эмоциональные излияния, но всегда готовый подставить плечо, подобно несокрушимой скале. Когда Камиль, ослеплённый фурией мести за Акину, решил пройти по зыбкому мосту из крови, Тадао, не колеблясь, встал рядом, словно тень его тени. Тогда они оба и погрузились в эту зыбучую трясину, имя которой – мафия. Мужчину терзала вина за то, что он вверг друга в эту геенну огненную, но в моменты самобичевания появлялся Тадао, и его редкая, сдержанная улыбка гасила пламя самоистязания. Одним взглядом он развеивал все терзания, словно прах на ветру забвения. — С возвращением, — произнес друг, словно выдохнул груз долгих лет ожидания. — Здравствуй. Наконец-то я дома! Сейчас отчёт закончу и… — Умыться только не забудь. — Не забуду, мамочка, — весело откликнулся Камиль и, стремительно метнувшись в ванную комнату, оставил за собой лишь призрачный отзвук смеха, спасаясь от нежных уз опеки. Тадао лишь устало вздохнул, вкладывая в этот звук всю бездонную преданность своей души, подобно эху вечной клятвы. Ополоснув лицо, альфа тотчас же принялся за отчет. Сердце гнало его домой, к Минани, к этому маяку тепла в ледяной пустыне дней, но даже торопливость не могла заставить его осквернить безупречность почерка. Закончив эту монотонную симфонию букв, Камиль двинулся к выходу. – Неужели так сложно водрузить сюда этот механический подъемник? Эти ступени – верные посланники смерти! Они меня в могилу сведут! – Это полезно, – отозвался голос. – Пф. Ладно, до завтра. Приходи в гости, с Минани погуляем по городу. Развеемся. – Непременно, – ответил Тадао, и улыбка, подобно внезапному восходу солнца, преобразила его лицо до неузнаваемости. "В улыбке – летнее утро", – подумал мужчина. Содрогаясь от ненависти к этим "ступенчатым душегубам", альфа прыгнул в машину, и рев мотора разорвал тишину, словно крик выпущенного из клетки зверя. Он рванул домой, к своему личному Элизиуму. Дом Камиля был истинным оазисом покоя. Особняк средних размеров, укрытый от любопытных взоров за чертой города, утопал в изумрудных объятиях леса. Суровые стражи у врат, словно безмолвные каменные големы, лишь слегка кивнули, пропуская машину. Припарковавшись, Альфа почти бегом устремился к дому. И едва переступил порог, как его сбил с ног маленький торнадо. – Папа! Наконец-то ты пришел! Я так соскучился! – пронзительным колокольчиком прозвенел голос мальчика, и тонкие ручонки обвились вокруг отцовской шеи. – Здравствуй, мое солнышко! Прости, что задержался. Я тоже безумно соскучился. Почему ты еще не спишь? Уже 22:50… – Я ждал тебя… – прошептал Минани, прижимаясь еще крепче. – Так, а ну марш в кровать! – Ну, папа… – Никаких "ну"! Завтра мы пойдем гулять по городу. – Правда?! А дядя Тадао пойдет с нами? – Конечно. А теперь спать. – Да! Спокойной ночи, – просиял юный альфа, и его смех, словно россыпь драгоценных камней, разлетелся по дому, когда он помчался в свою комнату. – Спокойной ночи, Минани… – прошептал Камиль вслед уходящему сыну, и в голосе его звучала бездонная, всепоглощающая любовь. "Любовь – это теорема, которую нужно каждый день доказывать", – пронеслось у него в голове. Минани был удивительно похож на свою мать внешне, хотя характером пошел в отца. Растрепанные светлые волосы, с несколькими алыми искрами, обрамляющими лоб. Голубые глаза, в которых плескалось безбрежное море жизни, и неугасимый оптимизм. Он не помнил матери, знал лишь, что она существовала. Часто, в тишине, он сидел перед ее фотографией, вглядываясь в хрупкую женщину, словно пытаясь в глубине ее зрачков отыскать давно утерянные, ускользающие воспоминания… "Воспоминания – это единственное сокровище, которое нельзя украсть", – думал иногда мужчина. Альфа души не чаял в сыне, порой даже баловал его, потакая маленьким прихотям. Но Минани никогда не злоупотреблял этим. Ангел, а не ребенок. Чистейшей воды бриллиант. Проводив сына, Камиль вздохнул, и этот вздох был похож на эхо давно минувшей бури, и поплелся в свою комнату. Приняв душ, смывая с себя грязь прожитого дня, и переодевшись, он рухнул на кровать. И снова в полумраке всплывали лица тех, кого он лишил жизни, – тени, которые преследовали его, словно гончие псы. Но альфа давно научился не обращать внимания. Люди ко всему привыкают. Это его крест, его искупление, его вечное наказание… Не так ли? "Ад – это другие", – прошептал он в пустоту.