есть ли у екаев сердце?

      Поговаривали, что раз в сто лет в людской мир приходят екаи. Одному богу известно, с чем связана эта аномалия; правда ли это вообще, аль мудрецы под старость лет пытались напугать детей своими страшными рассказами. Но иначе нельзя было объяснить маленького, озлобленного на мир чертенка с длинным тонким хвостом за спиной и маленькими пробивающимися рожками, смотрящего с искренней пылающей ненавистью на все живое и неживое, который появился на пороге церкви в ночи.       Дофламинго, будучи дотошно набожным и правильным, коим пытался себя выставлять пред чесным народом, принял маленькое отродье ада в храм. Не мог же он оставить столь беспомощное, пусть и потенциально опасное, создание совсем одно, на улице, с дрожащими от холода руками и бесконечно трясущимися коленками. Не смотря на вечные попрекания семьи, а в особенности брата, священник оставил его при себе. В конце концов, он тут главный, и никто не имеет право перечить его светлой воле, пусть и движимой не самыми светлыми мотивами. Он — посланник бога, он — луч надежды этого мира, он — проводник и советчик. Может, сам бог указал ему приютить черта при себе и воспитать, чтобы вырастить из того достойного, заставить отбросить всю свою ненависть и злось, принять любовь и веру. Кто эти члены семьи такие, чтобы перечить ему — самому священнослужителю, Донкихоту Дофламинго?       А екай рос. Рос под крышей божьего дома, под крылом священника, по сотней недовольных и осуждающих взглядов. Под вечными упреками и обвинениями, питался еще большей и большей ненавистью ко всему существующему в этом полном греха миру. И Дофламинго это не нравилось. Обычно ему было плевать, кто и сколько ненавидит людской род. Но этот чертенок... Интересно, у екаев тоже есть сердце? Больше всего не выносил екая его младший брат. Росинант не упускал ни единой возможности напомнить Донкихоту старшему о его предназначении, божьей миссии и о том, что богом не велено было с чертями водиться. Но разве Дофламинго забыл обо всех закона всевышнего еще давным давно, когда тот оставил его и брата на произвол судьбы? Разве бог мог так жестоко обходиться с детьми, так открыто и безразлично закрывать глаза на то, что с ними происходит? Не плевать ли ему было теперь на то, что писано в сотнях книг, множество раз прочитанных им вслух и про себя? Роль священника — всего лишь роль, всего лишь статус, которые был способен перекрыть все его злодеяния и махинации, опуская завесу из лживых фраз. Дофламинго знал, что бог есть, но он не верил. Не в него, а ему.       Шли дни и недели, затем и месяца. Екай стал старше. Не смотря на свой вечно болезненный вид, он старался делать вид, что ему вовсе не больно. Он старался изо всех сил, лишь бы стать сильнее. Он мечтал разгромить весь этот мир, превратить его в пепельный ад на земле, не оставить ничего живого на нем. И Дофламинго это нравилось. Как же, черт возьми, ему нравилась сама идея того, что мир падет от рук его воспитанника. Он лично тренировал маленького чертенка, дабы взрастить из него нечто достойное, нечто совершенно превосходящее все живое на этом белом свете. Дофламинго почти стал зависим от этой идеи.       Чертенок болен. Болен чем-то неземным, тем, от чего не сыскать ни одного лекарства ни в одной лечебнице. И без того вечно безрадостный, Ло и вовсе теряет краски. Ах, да, чертенка звали Ло. Но каждый из семьи предпочитал звать его любыми синонимами к словосочетанию «исчадье ада», каждый раз напоминая о его происхождении. Их недовольство тоже можно было понять: верховный священник самого черта в стенах храма взращивал. Но когда Донкихот откровенно не плевал на подобное?       Внезапно сам Коразон начал проявлять больше интереса к екаю. Дофламинго каждый раз ловил себя на мысли, что младший брат все больше и больше времени проводит подле его адского воспитанника. А ведь Росинант был первым, кто возмущался и, если бы мог говорить, орал бы о том, что не к месту тут это существо. А теперь... А теперь Дофламинго все реже и реже видит маленького екая подле себя. А ведь тот почти привязался к священнику. Это, пожалуй, удручало. — Опять с Коразоном якшался? — как-то спросил Донкихот старший, когда маленький Ло снова появился в его удивительно большой и пафосной для священника спальне с просьбой о тренировке. — Я занят, иди давай. Его и попроси тебя потренировать.       Впервые Дофламинго отказал Ло в такой форме. Екай недовольно повел носом, его тонкие черные брови свелись к переносице. — Он ведь неуклюж и неловок, а ты силен. Зачем мне учиться у слабых?       Признаться, душу грело то, что Ло признавал неоспоримую силу Донкихота старшего. Но он все равно остался непреклонен. Что-то в груди ныло, отказывалось согласиться на просьбу маленького черта. Он сам выбрал Росинанта, вот пусть теперь и екшается с ним. Пусть теперь Росинант и учит его всему, а Дофламинго будет лишь наблюдать. Ло так и ушел жутко недовольным и обиженным на священника ни с чем, а тот всю последующую ночь провел без сна, размышляя, в чем же дело.       Болезнь прогрессировала. С каждым днем екай выглядел все хуже и хуже, все сложнее ему было совладать с самыми простыми и бытовыми задачами. Дофламинго запаниковал. Признаваться себе самому в этом он не собирался и ни в коей мере не желал. Свое невероятно сильное желание помочь страдающему мальчику он оправдывал тем, что его план взрастить непобедимого демона попросту сорвется, если он не спасет его сейчас. Частыми прихожанами его храма стали знахари и гадалки. Но никто не мог помочь бедному мальчику. Все лишь качали головой и говорили, что не их силах помочь этой проклятой нечисти. Словами не передать, с каким отвращением, каким презрением и ненавистью те смотрели на юного екая.       Чертенок исчез. Исчез вместе с братом в один пасмурный дождливый день. Все, что удалось обнаружить — книгу о демонах и их особенностях. Росинант даже не потрудился ее закрыть, так что Донкихот старший уловил строки «вернуть черта в мир его». Все стало ясно. Коразон, эков подлец, собирался отправить его Ло, его маленького екая обратно в его мир. Вероятно, это помогло бы Ло избавиться от адских мук и болезни, но разве мог священник позволить подобному произойти? Он не собирался отдавать Ло обратно. Ни за что. Это его маленький чертенок, он его заполучил и теперь ни за что не отдаст обратно.       Найти беглецов было не сложно. Они вовсе не потрудились спрятаться и бежать далеко. Над пропастью океана, на склоне выцветшей горы виднелось два силуэта. Священнику не пришлось долго гадать, кто же это был. Маленький екай, обложенный крестами, тяжело дышал, лежа на земле. Но выглядел он счастливее, чем никогда. Готовый с минуты на минуту покинуть этот мир и вернуться в свой, он выглядел таким счастливым. Дофламинго задело за живое. Разве он мало старался, чтобы екаю жилось прекрасно? Разве он не принял его, не заботился о нем, не смотря на вечные попрекательства, вечные косые взгляды, слухи? Он был зол. Поистине зол. Это предательство. Брат предал его, лишая этого чертенка, а чертенок предал его, выбрав брата и его помощь.       Смерть неминуема для всех предателей. Серебрянное лезвие насквозь пробивает открытую грудь, брызги алой, горячей крови оросили серый склон. Дофламинго почти чувствовал последние биения сердца брата, держа в руках меч, проткнувший его сердце. Напоследок Коразон только улыбается и падает на землю. Улыбка вызывает в Донкихоте старшем еще большую неприязнь и ненависть, он с силой вытаскивает лезвие из тела павшего от его руки брата и толкает его. Тело исчезает в безжизненном море, что сильными волнами бьет по склону. Кажется, что оно тоже окрасилось ярко алым. Дофламинго смотрит на екая и видит тот же взгляд, полный безграничной ненависти, презрения и отвращения, что минутой раньше был у него самого. Слезы нескончаемо скатываются по его лицу, чертенок, не двигаясь, смотрят на него. Его лицо бледно, почти безжизненно, как у самой смерти, пожалуй. Дофламинго взводит над его грудью меч, Ло не шевелится. Он не боялся смерти. Интересно, а куда попадают черти после смерти? Священник прсмотрел на него с почти нескрываемой тоской, которую все равно не было видно в его глазах за толстыми цветными линзами очков, с силой замахнулся и бросил мечь вслед за братом в пучину моря. Окровавленное белое одеяние свидетельствовало о содеянном, но кто ему не поверит в то, что он спасал брата и чертенка от диких зверей? Лишь бог ему свидетель, но бог молчит. Бог всегда молчал, смотря на то, как его грешный сын играл роль великого благодетеля, а за спиной у всех проворачивал грязные и непристойные деяния. Коли сам бог молчал, то кто ему судья? Дофламинго схватил замершего мальчишку за шкирку и, внезапно для самого себя, обнял. Екай не ответил ему взаимностью, принялся брыкаться, даже укусил своими острыми клыками священника за руку, пытался расцарапать его, оторвать зубами кожу, причинить хотя бы какой-то вред тому. За что получил сильный удар по спине. Было почти слышно, как хрустит его позвоночник, чуть ли не разламываясь напополам. Чертенок обмяк в его руках. — Ты хуже дьявола, — хриплым голосом прощипел он, смотря искренне ненавидящим взглядом на Дофламинго. — Никто не лучше дьявола в этом мире, Ло, — грубо отрезал священник, направляясь по тропинке вниз. — Дьявол свят по сравнению с тем, насколько грешны люди, живущие в этом мире.       Наглый чертенок ни в какую не собирался оставаться при Дофламинго. Денно и нощно он пытался либо бежать из храма, либо же напасть на священника. Когда это он так сблизился с Коразоном? Как Донкихот мог упустить такой важный момент? Почему Ло был так привязан к его брату? Пожалуй, Дофламинго действительно задевало за живое это предпочтение его брата ему же. Особенно со стороны того, кого он принял в храм, кого взращивал и воспитывал, не смотря на вечное осуждение и упреки. Разве не ему чертенок должен быть благодарен? Почему он так привязан к его брату?       Екай просидел в заточении больше года. Скованный цепями где-то в помещении под храмом, вечно пытающийся вырваться на свободу. Он отказывался есть, отказывался пить, отказывался даже смотреть в сторону Дофламинго, когда тот захаживал навестить екая. Но даже не смотря на это, священник продолжал его навещать, безмолвно смотря на сжавшееся в комочек тельце где-то в дальнем углу, окутанное цепями и витающй вокруг него печалью, ненавистью и отвращением. К самому себе? К Дофламинго? Сам черт не знает, а бог — тем более. Прошло полгода, прежде чем он наконец повернул голову в сторону священника, смотря на него долго, почти не моргая. Дофламинго молчал. На глаза чертенка навернулись слезы. Невыносимая тоска на сердце стала еще более печальной, смотря на то, как екай все сильнее забивается в угол, как горе всепожирающе угнетает его. Дальше пошла ругань, обзывательства, вечные обвинения и сотни тысяч упавших с глаз Ло слезинок. Затем смирение. А потом екай сам стал подбираться ближе, настолько, насколько ему позволяли цепи, крепко окутавшие все его тело. Дофламинго потерял терпение. Он сам срывался с места, садился на грязный пол подле чертенка и долго–долго сжимал в объятиях безутешно рыдающего юного екая, который уже самовольно утыкался в его рясу холодным носом. Одеяние пропитывалось слезами и болью. Пальцы медленно пробегались по на удивление очень мягким волосам чертенка, безуспешно пытаясь его утешить. Ему это не поможет. По крайней мере, не сейчас.       Ло смирился. И Дофламинго точно знал, что Ло смирился. Он больше не сопротивлялся, не пытался бежать, не пытался уйти от предначертанной ему судьбы. Он вышел из заточения и больше ни разу не пытался бежать или напасть на священника. Но стал еще молчаливей. Черта заинтересовала медицина. Вероятно, из-за его собственной болезни, которая бесследно прошла с того самого дня на окраине утеса. Дофламинго так и не понял, как Росинанту удалось избавиться екая от нее, но разве это было так важно? По крайней мере, не для священника. Но он приносил екаю книги по медицине и врачебному делу, порой часами наблюдая за тем, как юный черт усердно изучает очередную книгу, а после отлавливает жаб и препарирует их прямо на его рабочем столе. Пожалуй, только екаю было позволено в целом столько времени находиться в рабочем кабинете священника, сколько не позволялось никому. Тем более, убивать живых существ ради науки. Священник не то, что смотрел на это сквозь пальцы, будто вовсе становился слеп в такие моменты. Позволить Ло делать то, что он хочет — меньшее, что он мог ему позволить. Черти в медицине как у себя в аду — как дома.       Чертенок возмужал. Теперь он больше не был чертенком, он был самым настоящим чертом. Чертовски обаятельным и чертовски красивым. Невероятная привязанность священника к этому неземному созданию перерастала в нечто большее. Наверное, по человеческим меркам ему было бы около двадцати с лишним лет. Кто ж знает, как возраст чертей считать. Но это не столь важно. Ло стал более уверенным. Он больше не плакал по ночам, не замыкался в себе. Свыкся, пожалуй. Он почти стал частью семьи. По крайней мере, так считал Донкихот. Остальные члены семьи все же приняли черта к себе, больше не стараясь отделять себя от него толстой стеной, делая вид, будто его не существует тут, либо проявляя открытое неодобрение и презрение. Он был тут своим.       Екай стал местным врачом. Опытным и талантливым хирургом, способным помочь даже самым безнадежно больным. Теперь прихожан в церкви стало вдвое больше: кто-то шел помолиться и избавиться от тягостных душевный страданий, а кто-то шел к молодому талантливому хирургу, который обитал при этой церкви в особняке священника. Доход вдвое увеличился. Пряча за нелепой пятнистой шапкой достаточно солидные чуть изогнутые рога и под длинным плащом — тонкий хвост с сердечнообразным наконечником, Ло выглядел донельзя забавно. Пожалуй, можно было подыскать вещи и получше, но екай ни в какую не соглашался изменять своему приевшемуся стилю. Все же странный у чертей вкус на одежду. Впрочем, об этом явно стоило говорить не Дофламинго, который даже в церкви щеголял в пушистой объемной розовой шубе, будто из перьев.       Время шло, а Донкихот все больше и больше засматривался на черта. Эков екай. Хорош собой, талантлив, острый на язык. Нередко они препирались между собой, пожалуй, больше ради забавы, чем всерьез. Интересно, все черти так красивы и манят одним своим видом? Порочные мысли все чаще и чаще закрадывались в голову священнослужителя. Дофламинго их и не отрицал. А был ли смысл? Хоть сто раз скажи себе, что ты пень — пнем от этого не станешь. Он хотел Ло. Невероятно сильно хотел, черт так и манил его одним своим видом, любым своим действием и холодным взглядом янтарных глаз. Донкихот был явно не из тех, кто будет смущаться от собственных желаний. Но и делать первый шаг к своим желаниям тоже как-то неправильно. Не по-божески, что ли? Ах, с каких это пор он стал думать о том, что по-божески, а что нет? Бред какой-то.       В одну ночь Дофламинго не выдержал. Екай спокойно сидел на веранде, читая очередную медицинскую книгу, которую священник купил специально для него у странствующего торговца за немалую сумму, медленно потягивая дорогое вино из бутылки, которую благополучно стащил (если не считать того, что Донкихот попросту закрывал глаза на пропажу винных напитков из его погреба, то «стащил» вполне себе имеет право существовать). Дофламинго приблизился к черту, стоя на расстоянии метров двух от него. Ло поднял глаза: они, казалось, светили янтарем в темноте, так ярок был его взгляд при свете луны и звезд. — Чего тебе? — почти равнодушно спросил екай, вставая с места.       Вместо ответа его повалили обратно в кресло, массивная фигура навалилась на него всем весом, а в губы черта настойчиво впились другие губы. Дофламинго отчетливо слышал, как остановилось дыхание Ло, ощущал его замешательство, сомнения и безграничное удивление. Почти горячая рука, которая обычно крестила всех грешников, бесцеремонно забралась под белую майку, поднимаясь выше. Ло дернулся и оттолкнул от себя священника, чуть ли не падая вместе с креслом назад. Дофламинго невозмутимо смотрел на запыхавшегося черта, его невозмутимость была почти ощутима через очки, и, не смотря на то, что екай не видел его глаз — он мог с уверенностью сказать, что в них горел нездоровый огонь. Священник улыбнулся и облизнул собственные губы, смотря на запыхавшегося и обмякшего черта, чьи глаза бегали быстрее, чем мурашки по коже. Ло вскочил с места, озлобленно и обиженно смотря на священника, схватил книгу и направился вглубь особняка под небезрадостный смех Донкихота.       Несколько следующих дней екай избирательно избегал Дофламинго, стараясь в принципе не попадаться ему на глаза. Не то, что бы это удручало, но Донкихоту все же было не по себе от этого. Ло почти прятался от него, священник чувствовал его присутствие, почти слышал то, как екай крадется сзади него, чтобы незамеченным пробраться в нужную комнату, и он даже подыгрывал ему. Какое-то время.       Но потом терпение священника лопнуло. После очередной попытки в ночи пройти мимо незамеченным, Ло был пойман с поличным и грубо прижат к стене. Дофламинго надоело играть в эти игры. Разве он не получал то, что хотел, когда хотел этого? Он уже достаточно терпел, чтобы ждать и подыгрывать наглому черту еще больше. На этот раз чертенку не сбежать. Как свезло, что екай оказался рядом со спальней священника, иначе пришлось бы заткнуть ему рот чем-нибудь, да покрепче, чтобы не разбудил всех обитателей особняка. На этот раз он не смог оттолкнуть священника, когда тот напористо и требовательно заявил права на его губы, на этот раз ему пришлось крепко вцепиться в плечи Дофламинго длинными пальцами, пытаясь оттянуть от себя. На этот раз его, предварительно сильно хлопнув дверью и щелкнув замком, бесцеремонно повалили на мягкую кровать, в разы мягче его собственной. На этот раз ему не удалось скрыться шею от сотни горячих поцелуев и жадных укусов, не удалось остановить горячие ладони, когда они нагло пробрались под его одежду, не удалось препятствовать исчезновению собственной одежды с его тела. Не удалось остановить ловкие длинные пальцы, не удалось остановить громкие и протяжные стоны, вырывающиеся из его уст каждый раз, когда Донкихот вбивался в него с новой силой, вдавливая в кровать все сильнее и сильнее, заставляя выгибаться в спине, жадно двигаться навстречу, требовать большего. Не удалось остановить и волну невероятного удовольствия, что накрыло его с головой. И не удалось остановить до невероятности наглого священника, которому было мало одного раза. Но Ло уже и не сопротивлялся, самостоятельно поддаваясь навстречу и выкрикивая имя священнослужителя на весь особняк, срывая голос и кожу на спине Дофламинго островатыми ногтями.       Первые лучи солнца все же слегка пробивались сквозь плотно закрытые занавески. Один из них бесцеремонно устремился прямо в лицо священника, заставляя его открыть глаза, коие на этот раз были без привычных плотных очков. Раздражающий свет заставил разомкнуть очи. Донкихот уже стремился встать с нагретого места и задернуть шторы покрепче, но не смог. Подле него мирно спал екай, почти в открытую прижимаясь холодной щекой к большой груди священника. Его хвост невольно, по всей видимости, обмотал ногу Дофламинго неплотным кольцом. Вставать сразу перехотелось. Дофламинго приобнял спящего черта свободной рукой, прикрывая глаза. Прислушался. Было слышно, как ровно бьются два сердца: его и Ло. Сердцебиение Ло почти чувствовалось, почти ощущалось. Есть ли у екаев сердце? Конечно есть.       Дальше жить стало в разы проще. Екай самостоятельно приходил к нему в покои на ночь глядя, поначалу оправдываясь тем, что гораздо лучше высыпается на большой кровати под боком у теплого священнослужителя, — кстати, черти, почему-то, всегда очень холодные, — а потом и вовсе переехал к нему в спальню с концами. Хоть священник и звал это своей спальней, без сомнений, теперь он был тут не единственным хозяином. А Ло оказался очень умелым любвоником; говорят же, что черти — те еще развратники, и не врут. А еще его оказалось невероятно удобно обнимать по ночам. Донкихот уже представить себе не мог здорового сна без очень даже уютного екая подле себя.       Однажды, разгребая старый сарай, он наткнулся на книгу о чертях. Та самая книга, найденная его братом неизвестно где. Из интереса, а, может, все же в поисках некоторой информации, Дофламинго принялся ее листать. И вот те самые две выцветшие страницы: болезни и способы лечения. Интересно, кто вообще писал способы лечения чертей? Кто-то заводит домашних чертят? Ну, кроме священника. Изучая симптомы первой болезни, судя по всему, самой распространенной, Донкихот понял, что она четко попадает под описание старой болезни Ло. В глазах, скрытых яркими толстыми стеклами очков, разгорелся неподдельный интерес. Что же помогло екаю избавиться от недуга?       «...Есть два способа вылечить черта от этой страшной болезни. Первый — вернуть его на родину. Ритуал по возвращению черта в ад вы можете видеть на следующей странице...» — Дофламинго мельком бросил взгляд на странные рисунки на соседней странице, по всей видимости, нарисованные чьей-то кровью. — «...Второй же способ: заставьте черта пережить два самых сильных земных чувства: невыносимую печаль и истинную неугасающую любовь.» — дальше шло описание следующей болезни.       С минуту Дофламинго молча смотрел на книгу, а потом захлопнул ее и отложил в коробку, в которую собирал весь ненужный хлам. На губах заиграла улыбка. Если печаль Ло пережил, когда потерял Коразона, то, вероятно, он не мог любить его. Неугасающая любовь... Это могло значить только одно. — Эков екай, — подытожил Дофламинго с нескрываемой улыбкой на лице, смотря через небольшое окошко на Ло, мирно сидящего на той же веранде и читающего очередную дотошно–научную книгу о медицине и новейших способах лечения. Все же у екаев сердце тоже есть.