Ближе, чем конец света

      Бискайский залив напоминает разливающуюся нефть, пока зарево рассвета бледнеет на востоке. Алую полоску скрывает тускнеющий за спиной город, и она теряется в свете ярких огней столицы. Ромус не спит, никогда не прекращает циркуляцию фантомной крови по артериям улиц, шумно дышащих холодными осенними брызгами моря. Набережная значительно пустеет после первых заморозков, ведь люди предпочитают тепло гостеприимных бистро и свежую выпечку промозглому северо-западному ветру. Здесь удивительно пахнет солью, придавая свою атмосферу. У Готье волосы насквозь пропитались морским ароматом, на вкус тоже наверняка солоноватые - это Люмьер только угадывает по предыдущему опыту, теперь же только глядит на аккуратные черты профиля. Сам Готье напоминает морскую пену: светлые пряди пушатся на ветру, сероватые глаза – просвет среди белой пелены. Лёгкий, неуловимый, жалящий невидимые ранки на пальцах. — Люмьер, кем я стану? Даже не вопрос, а рассуждение вслух, но волнение отчего-то пробегает по позвоночнику рябью колючих мурашек вперемешку с приливом неясного восторга. Он всё равно отвечает: — А вы как думаете? Готье отлично знает и каждый раз спрашивает снова. Он, конечно же, займёт место во главе империи. На него будут ровняться, детям будут ставить в пример героически вернувшегося к власти императора. Киллиан Бёрко станет для Октавии лишь очередным правителем, пусть и особенным в глазах летописцев. Для Люмьера он — безоговорочное Всё. Готье оборачивается. Глядит пронзительно, а у Люмьера душа не на месте от серых этих глаз. Усмехается, кривит верхний уголок губ и вздыхает. Вздыхает тяжело, глубоко, медленно. Вновь возвращается к морю. И в этом вздохе всё то отчаяние, которое он несёт с собой. У императора нет друзей, нет любви, так что же в конце концов, — он не имеет ничего, кроме власти? Северина Леа полюбила Лукиана не за Империю; Люсьен Бёрко влюбился, несмотря на кровные узы. Каждого из них убили и последнее, о чём они наверняка думали, вряд ли был престол. Люмьера тоже непременно убьют, обязательно клинком, совершенно точно не заденут сердце и он успеет мысленно пожелать Киллиану счастливой жизни вопреки всему, надеясь стать после смерти его фантомным хранителем. Готье недавно исполнилось девятнадцать. В конце декабря он взойдёт на престол, и Октавия начнёт свой ход сначала. Готье проводит пальцами по перилам, смахивая невесомый слой снега. Фаланги порозовели на морозном воздухе. Если потрескаются, будет неприятно колоть, а кожа у него тонкая и нежная, вот-вот начнёт кровоточить, стоит только согнуть побелевшие костяшки. Люмьер тянет руку быстрее, чем думает, и аккуратно большими пальцами проводит по ладони, перехватывая чужие руки. Дыхание у него горячее, обжигающее для окоченевшей кожи. Готье, возможно, рефлекторно пальцы сжимает в ответ. Люмьер допускает себе вольность легко коснуться губами кожи на светлом запястье, где просвечивают синеватые вены. Готье, кажется, прикусывает внутреннюю сторону щеки и другой рукой проводит по щеке Люмьера. Город начинает закипать после передышки. Гул сзади внезапно становится основным источником раздражения. Солнце давно маячит над зданиями и верхушками декоративных клёнов, обычно ярких и торжественных. Сейчас – обычных и облезлых. Готье глядит на море с нескрываемой завистью. Ему не видно конца и края, оно всепоглощающее и непостижимо огромное. И чайки, взмывающие над темной гладью, такие свободные, каким ему никогда не быть. Люсьен завидовал. До головокружения, до онемения слишком сильно сжатых челюстей. У людей, даже низших, есть всё — звёзды, искренние, пусть и не частые улыбки, свобода. Они в любой момент вольны сбежать, прервать порочный круг и спокойно выдохнуть. Он, Люсьен, не может. Он Бëрко, он император. Готье ждёт та же участь.

***

Киллиан никогда не скажет, что любит его, но он улыбается, и в шуме прибоя Люмьеру чудится это признание. Люмьер наверняка умирал бы с улыбкой под тяжело нависающим небом недалеко у воды, а где-то вне поля его зрения на волнах колыхалась бы шлюпка, унося его принца туда, где он не коснется ни скипетра, ни державы, но обязательно найдёт своё счастье. Люмьеру хочется в это верить. Летом было жарко. Душно, уныло, волнительно. Слишком много мыслей о жизни, о предстоящей зиме, о долге, о смерти. Готье — Киллиан — тогда подумал, что терять ему нечего: семья мертва, а вторая, если и существует сейчас, то наверняка сгинет в будущем, и он не примет это слово как должное по отношению к Хитклифам. Он, безусловно, дорожит каждым из них, даже если не все в приютившем его доме носят одну и ту же фамилию, но семья... Это не для него. Остатки свободы утекали сквозь пальцы, как сыпучий белый песок на озере Эрнана. Последним глотком стал порыв свежего ветра. Приятного и поднимающего к небесам. Свобода ощущается, как поцелуй Люмьера: быстро, терпко, приятно до одури. Он говорит «мой принц», и это значит совсем не страх в льстивом присмыкании подчиненного, а всепоглощающущую гордость сквозь дрожь любви за него, за Киллиана. Готье без зазрения совести в этом восхищении тонет, ведь знает, что его непременно из пучины вытянут и поставят на ноги, а устоять он сможет и сам, чувствуя за собой пристальный горящий взгляд. Люмьер целует бережно, прощупывает почву и скользит языком по надтреснутым губам. Готье думает, что терять ему нечего.

А потом — да.

Потом он теряет всё.

***

Коронация не случается. Едва начавшаяся история прерывается ещё в утреннем зареве пожара на Запретных землях. Огонь, словно живой, лижет смертоносными языками крыши домов, ползя к столице, и дворец, сияющий в свете города и переливающийся блексом рефлексов на белом мраморе, приобретает новое великолепие: жестокое, как восемнадцать лет назад. Среди дыма и паники он возвышается громдным великаном и пожирает человеческие души. Небо сливается на западе с морем, и непонятно, мерцают на горизонте тусклые звёзды, которые ему весной показывал Люмьер, или рябит беспокойная водная гладь. Колонны дворца кажутся массивными, но хрупкими, когда лопатками касаешься холодного монолита, и это чувство идёт вразрез с разгоряченным телом. Там, внизу, кипит толпа, грядёт восстание, и на мгновение Готье кажется, что он падает с крыши на площадь, где его в миг оглушают крики о помощи вперемешку с ненавистными рыками, эхом раскатывающимися по столице. Люмьер хватает его руку и чувствует, как собственные пальцы непроизвольно и не заметно ни для кого более исходят мелкой электрической дрожью. — Нужно идти, здесь небезопасно. Готье оборачивается и смотрит так же, как совсем недавно на набережной. Люмьеру чудится, что с того дня прошла вечность. Готье в последний раз оглядывается на зарево пожара. На нем лёгкая белая рубашка с широким воротом, и в отблесках ещё далекого пламени он выглядит едва ли не отчаявшимся божеством. Люмьер знает, каких усилий стоит Готье не рвануть туда, чтобы убедиться, что его семья — он не может отрицать значение этого слова, — в безопасности. Он не может потерять их во второй раз. Люмьер же не может потерять Готье. Он настойчиво тянет его за рукав. Киллиану в свою очередь действительно тяжело решиться на отступление. Частью сознания он понимает, что риск станет напрасной жертвой, но как же тяжело поддаться на утягивающую на безвременных отрезок времени неизвестность. Решается. Не глядя цепляется за держащую его руку, и это чёткое безмолвное «веди».

***

Бискайский залив такой же как и всегда: гордый, застывщий в ожидании грядущих перемен. Город шумит и полыхает, шум до небес доходит эхом, но в зарослях терновника на пути к воде, слышатся глухо. Это самовнушение. Где-то позади раздаётся особенно громкий крик и несколько выстрелов заставляют сердце совершить сумасшедший кульбит и рухнуть в желудок. Готье слышит дыхание Люмьера где-то сзади, — тяжелое, прерывистое, сиплое, — но обернуться не смеет. — Беги, не замирай! Громкий свистящий шëпот доносится сбоку, рукоятью клинка он раздвигает колючие ветки с шипами, порядком уже оцарапавшие щеки и плечи, изодравшие рукава. Гул ещё борющейся за жизнь столицы всё тише, шум волн, разбивающихся о берег, всё громче. Внезапно поросль заканчивается едва ли не отвесным склоном, а внизу шумит вода и качается совсем небольшая лодка. Люмьер хватает его за плечо, останавливая. Готье оборачивается и видит только лихорадочно блестящие глаза. Он не чувствует страха, но что-то инородное пожирает изнутри. — Тебя будут ждать в Тритикуме. Люмьер говорит быстро и чётко, а в ушах звенит, звенит, звенит. Люмьер на мгновение задыхается в словах, морщится и поспешно снимает мундир, накидывая на плечи Киллиана и продолжает, слегка пригнувшись: — Через Запретные земли нельзя, там огонь, придется по воде. Он определённо хочет добавить что-то ещё, но Готье внезапно цепляется за него, обнимая, — в этом секундном порыве всё: благодарность, отчаяние, смелость, невысказанные слова, любовь, — и замирает, когда чувствует руками что-то вязкое, к чему только-только прикоснулся холодными руками. Люмьер чувствует, как губы, прижатые к плечу вздрагивают в растерянном вопросе: «Что это?», и хочет остаться здесь дольше, но насильно отрывает от себя Готье, хмуро и невяряще пялящегося на свои руки, испачканные в кажущейся черной крови. — Киллиан, послушай меня, — он обхватывает лицо юноши ладонями и застявляет посмотреть на себя. — Будь осторожен, спаси себя. Готье глядит на него, и в глазах у него черной дырой собирается усталость вселенского масштаба в перемешку с едва теплящейся надеждой. Люмьер не вовремя думает, что ему бы выспаться, а не стоять сейчас на декабрьском ветру, и в последний раз проводит рукой по пушистым волосам, вновь вспоминая морскую пену. — Я, конечно же, бьюсь за Империю и за Бëрко, но в первую очередь — за тебя. Киллиан давно вырос, успел стать без пяти минут императором, но именно сейчас перед ним стоит тот семнадцатилетний юноша с абсолютным непониманием в глазах о том, как он мог оказаться наследником великой династии. Люмьер прогадал со своей смерью от начала до конца. Ни сияющего клинка между рёбер, ни серого неба над головой. Только рассвет за спиной и мутная фигура в его мундире, покачивающаяся на волнах. И всё же он улыбается и думает о том, что Готье будет жив несмотря ни на что.