Призрак

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Или слишком хреново? Ну, знаете, так говорят. Есть такая расхожая фраза. Вот что-то подобное и крутилось сейчас в голове Соупа на репите. Да вот только выследить и поймать вертлявую, как уж на сковородке мысль было слишком тяжело. Представьте, будто вам прострелили грудину и болит оно так, что даже оглушительные звуки стрельбы и взрывов отходят на второй план. А Соупу даже представлять не нужно. Где-то в солнечном сплетении начинает жечь и невыносимо распирать адской болью тот час же, как злой металл пронзил слабую человеческую оболочку. Сколько было выстрелов? Четыре? Шесть? Соуп вдыхает сквозь сжатые зубы, сползает по стене, а вдохнуть уже не может. Он держится за свой автомат как за единственное, что все еще удерживает его в этой реальности и не может отозваться в рацию — изо рта выходят лишь сдавленные хрипы и воздуха становится все меньше. Стоило всего раз не успеть надеть бронежилет и вот. Пожалуйста. Глупая, очень глупая и нелепая смерть. Соуп бы поржал над собой, да вот только все что он может — смотреть расширившимися глазами в узкий дверной проем ожидая, что кто-то придет чтобы добить его. Ангар в котором его подстрелили совсем рядом с местом высадки, парни уже должно быть продвинулись далеко вглубь вражеской базы, но Соуп не сможет последовать за ними. Оружие выскальзывает из ослабевших пальцев как раз в тот момент, когда Соуп замечает темный, высокий силуэт в дверях. Чей-то дрожащий вдох доносится до него словно он сейчас находится где-то очень глубоко под водой. Собственное сознание медленно угасает. Надрывный крик «Джонни!» ему наверное послышался. Гоуст никогда так не кричал. Даже получая удары и ранения в бою, он переносил все это накрепко стиснув зубы. Должно быть все совсем паршиво раз он разорался. Соупу хотелось сказать, что он с удовольствием послушал бы его крики в совсем другой обстановке. Он и правда собрался это ляпнуть, но голос его не послушался. Вышло лишь что-то вроде «я хочу…у…с…ууука. Буду сверх…» Это у него язык так заплетается от потери крови или от той дряни из аптечки что Гоуст первым делом вколол ему в бедро, игнорируя слабое сопротивление и невнятный скулеж? Больно было до опизденения. А потом отпустило. Урывками виделось как мир качнулся — кажется Гоуст тащил его прямо на руках. — Как неве…сту, — обдолбано хихикал Соуп и утыкался носом в его разгоряченную, вспотевшую шею. Господи, элти, ты пахнешь как секс. Гоуст ничего не отвечал. Никто не ждал от него болтовни, но в последние минуты своего друга, мог бы вообще-то и расщедриться. Кажется, Гоуст свалил его прямо на входе в люк вертушки. Кажется, ему пришлось отстреливаться. Кажется, кто-то еще орал от боли совсем рядом. Соупа взяли за шкирку и протащили по полу еще несколько метров. Стрельба умолкла. И тогда, ему примерещилось странное. Казалось, что он засыпает против воли. В сон тянуло с немыслимой силой, не поддаться которой было просто невозможно. Соуп даже не пытался, сил не осталось. Он приоткрыл веки и почувствовал, каким легким вдруг стало его тело. Боли больше не было. А он сам, стал вдруг очень медленно словно подниматься над полом. Ощущение эйфории заменило собой ощущение спокойствия. Соуп тянулся к нему всем своим естеством. Но чья-то сильная рука со всей силы упала ему на грудь и впечатала в пол. Соуп задохнулся от новой волны боли, вдруг окатившей все тело. Закашлялся хрипло — Гоуст все еще давил ему на грудь напряженно глядя в глаза. — Джонни, — прорычал он выдыхая облачко пара. На кончиках его светлых ресниц осел иней. — Джонни! Соуп всегда считал эти его ресницы какими-то слишком трогательными. Он схватился за чужое запястье, пытаясь убрать источник боли. Неужели Гоуст не видит как ему от этого плохо? Сдавленный всхлип и снова это невыносимо болезненное и сильное давление. — Я знаю, — сказал Гоуст чуть хрипло, оставаясь все таким же напряженным, злым и сосредоточенным. — Знаю. Слушай меня. Мой голос, ладно? Слушай и не засыпай. Соуп хотел сказать ему, что эта хуйня сильнее, что она не спрашивает хочет ли он спать. Что она просто затягивает в свои сети и больше не отпускает. Но агония накрывала его все сильнее с каждой секундой. Размытый, сотканный из темноты силуэт за спиной Гоуста становился все отчетливее, приобретал форму. Соуп видел горящие красными всполохами глаза, когтистую, длиннопалую лапу потянувшуюся к нему… Но Гоуст не оборачиваясь зарычал: «Уйди!». Голосом, промораживающим до костей, полным какой-то потусторонней силы. И тварь отступила. Не исчезла насовсем, но больше не подходила, с каждой секундой принимая все более зловещие очертания, готовая кинуться как только ослабнет горячее и болезненное давление руки на груди Соупа. И Соуп снова схватился за эту руку, только уже не пытаясь оттолкнуть, наоборот, прижимая сильнее, до умопомрачительно острой вспышки боли, до хрипа, до стона. Не отрывать взгляда от глаз Гоуста почему-то казалось жизненно важным. А может оно так и было. Соуп не знал как самому себе объяснить, что увидел и почувствовал тогда. Спустя несколько дней в госпитале, произошедшее начинало казаться обморочным бредом и только. Он уже почти решил, что ему и правда приглючилось, пока к нему в палату не зашел Гоуст. Что-то подсказывало, что эта черная тень за его спиной не может мерещиться. Сейчас она была до пиздеца реальной. Соуп по-детски потер глаза, пытаясь согнать видение, наверняка зная, что ничего не выйдет. Эта хуйня пришла по его душу? Гоуст подошел в плотную к койке, сел на корточки так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Привет, элти, — Соуп думал, что собственный голос будет звучать испуганно но вышло как-то даже нежно. — Привет, — тихо ответил ему Гоуст, проникновенно заглядывая в глаза. — Не смотри. Тогда они думают, что ты их не видишь. Соуп сглотнул. Руки сжали одеяло, поверх легли чужие ладони в тактических перчатках, это необъяснимым образом прогнало поднимающийся в груди страх. — Все будет хорошо.