Bedtime story

Он леденеет. —Всё кончено, Мэттью. Он дышит натянуто и пытается скрыться в толпе чужих туловищ, но цепкая хватка безошибочно вылавливает его из десятков однообразных фигур. —Как ты там выражаешься? «Это финал»? Он пытается поднять пустой взгляд. —Так вот, Мэттью. Он не видит выражения лица напротив. —Это финал. Он молчит, даже когда .҉.҉.҉.҉.҉.҉.҉.҉.҉.҉ подходит вплотную. Молчит, когда холодные пальцы смыкаются вокруг горла. Даже когда такие же ледяные губы жмутся близко-близко к самому уху, он не говорит ни слова: не хочет просто. Да и нечего. Язык немеет. За ним - задняя стенка гортани. Дышать становится тяжело, так тяжело, будто разом открыли клапаны хлора на полях Великой войны - одному небу известно, сколько предсмертных надежд запечатлели в себе глаза обречённых сотню лет назад на ужасную смерть. Он знает, что умирает, но он не испытывает страха, только ледяное равнодушие, сепсис, он выпускает из легких воздух и чувствует, как дёрет изнутри горло, а затем колени больше не ощущают опоры, и он валится навзничь, вялый, безвольный, он умирает, умирает - ...умирает. —Финал одного - всегда начало чего-то иного. Хладнокровный интерес в узких точках зрачков безэмоционален. —Будет ли твой финал началом чего-то большего? ...он просыпается как от резкого толчка под дых. Воздух в лёгких спирает, и удушение, умерщвляющее своей паникой похлеще любой пули, по-прежнему фантомным призраком ощущается на глотке. Только спустя минуту ему удаётся выровнять дыхание. Мечущиеся мысли, правда, привести в порядок не настолько просто. Брауну редко снились кошмары; большинство его сновидений были похожи на вязкие, зыбучие пески где-то далеко в недрах Сахары. Нисколько не пугающие, но неумолимо утягивающие вглубь самых потаённых уголков разума, откуда нет и не было выхода за многие тысячелетия. Если так задуматься, зевает Мэттью, его вообще мало что пугало по-настоящему. Кроме тех, кому нравились ананасы внутри пиццы. Это было по-настоящему страшно. ...тем не менее, хриплый вздох раздаётся в тишине номера придорожного мотеля слишком громко. Неестественно громко. Так громко, что становится неожиданностью даже для самого Мэттью, когда тот озадаченно взрыкивает и отползает на кровать подальше; как можно дальше от звука собственного голоса. Отползает - и совершенно позорно падает с края. Прямо с самого-самого края... Прямо вниз. Ужасно. Заскулив по-пёсьи (от раздражения, не боли), он быстро-быстро отряхивается и взбирается по матрасу обратно, надеясь, что не разбудил своим шумом Чилтона. Зря надеялся, как оказалось. У последнего, как ему пришлось убедиться на собственном опыте, был невероятно чуткий слух. —Мэттью, господи. С тобой всё в порядке?.. — Фредерик сонно моргает, продирая глаза от пятнадцатого сновидения, — Ты как? По-забавному скосороченный, он приподнимает голову. А Брауна же простой вопрос ставит на секунду в тупик: люди крайне редко спрашивали подобные вещи искренне. Осоловело трясущий головой психиатр, впрочем, вечно был хоть и раскрытой на самом своём форзаце книгой - но всё ж таки книгой головоломок. Таких, которые "от шести лет и старше", он имеет в виду. Так что Мэттью решает тоже быть максимально искренним. —Как я? Хуже, чем вчера. Но лучше, чем завтра, — предельно честный ответ. Он усмехается. А затем, потирая ушибленный об пол локоть: —Спасибо за беспокойство, доктор. Мне очень приятно. Идите спать. К его недоумению, Фредерик вдруг рывком дергает одеяло на себя. Нехарактерная внезапность. —Я не слепой, если вдруг ты за несколько лет ещё этого не заметил. Я прекрасно вижу, когда кто-то напуган, — надменный прищур. Чилтон резко разворачивается к нему лицом c молочно-подёрнутой пленкой глаза, — Не пойду, пока ты не скажешь, что тебя, чёрт побери, беспокоит. Одинокий сверчок за окном заводит ночную трель. "Бес-спокоит?", — Браун удивлённо моргает; по правде говоря, "беспокойство" - не совсем тот термин, который он вообще когда-либо стал бы применять к своему собственному мироощущению... Но Фредерику виднее. Он же тут психиатр. Пускай и не самый компетентный из всех своих высокомерных коллег, усмехается Мэттью, смахивая со лба мокрые пряди волос. Он неохотно вздыхает. За нарочито томным вздохом пряча жуткий, лихорадочный блеск в зрачках: —Вы же не отстанете, да? Не давая времени на ответ, он хочет было уже продолжить, однако пару секунд спустя понимает, что доктор его все равно не слушает. Заинтригованный, тот подбирается весь в кучку - а после с глубокомысленным видом пялится на потолок. —Это связано с этим местом. Есть что-то, что активирует части мозга, отвечающие за вербально-коммуникативные образы. У тебя с ним... Какие-то воспоминания, — не вопрос; прямолинейное утверждение, — Очень... Очень... Интересно. Браун чуть морщится. Его личный доктор явно вознамерился прокопать путь в его потаённые части души до самого основания. Несмотря на поразительнейшую свою способность слышать только щебет собственного голоса, Фредерик, на своё горе, был довольно-таки прозорлив... Не зря он тогда одним из первых провёл логическую ниточку от своего коллеги по цеху к человеческим кушаньям - в обход большинства слепошарых придурков. Мэттью им почти гордится. Даже он не смог бы лучше. В любом случае... Странно опустошённый, он прикрывает глаза. —Вы не единственный человек, который удостоился счастья снискать моего небезразличия. Влажный язык далеко-далеко за нёбом. —Был ещё один. Здесь, в этом городе, этой стране, в этом мотеле, — почти вырывается замечание, но он вовремя прикусывает язык. Это лишнее. —Когда-то мы искали покой вместе. Потом стало ясно, что в его оазисе спокойствия нет места мне, — короткая усмешка, — И я ушёл. Насовсем, безразлично и не хлопая дверью. Если бы даже мне позволено было испытать сожаление, доктор Чилтон - я бы этого не сделал. Он жмёт плечами: —Вот и вся история. Если вы ожидали шекспировской драматургии, боюсь, я вынужден вас разочаровать. Неинтересно, зато реалистично. Самое то для сказки на ночь, — после непродолжительных раздумий он добавляет: — Детали можете додумать сами. Я разрешаю. Только не слишком увлекайтесь, ради всего святого... Намеренно преувеличенный вздох. —Воображение хорошо лишь до тех пор, пока не ставит под сомнение реальные факты. Хмыкнув, Браун вытягивается с хрустом на кровати. Перевернувшись на бок, он тут же натыкается на ошарашенный взгляд. —Вы были близки?! В разом пробужденном ото сна голосе - не ревность. Не она, въедливая и приторно-сладостная отрава психологически здоровых отношений; скорее, изумление. Будто Фредерику тяжело даже представить нечто похожее в наложении на его, Мэттью, личность. Широкий зевок как можно красноречивей демонстрирует, что эта тема не очень-то любопытна для обсуждения. Но в лицо ему по-прежнему смотрят, пялятся тем же испытующе-едким взглядом - и лишь тогда Мэттью сдаётся. Не по своей воле, скорее - по принуждению; не очень-то он это любит, но иногда потерпеть можно. Помахав воображаемым белым флажком на палочке, с глубоком вздохом он откидывается на спину. А после раскидывает на двуспальной кровати длиннющие ноги. —Вы знаете, чем страшна истинная ненависть, доктор Чилтон? — Браун наконец отвечает вопросом на вопрос. Он мог бы ответить прямо, безо всяких этих замысловатостей, разумеется - но не хочет. Из конца в конец, он всё-таки предпочёл бы поспать... От ленивой заспанности у него повышенные философические флюиды. Так и не дождавшись ответа, он небрежно бросает: —Дефектная близость ненависти так же интимна, как самый страстный из половых актов - хоть бы и тем, что концентрируется лишь на чувстве собственного превосходства. Обратная сторона любви, ничуть не уступающая ей в мощи, сечёте?.. Удобная замена, в общем-то. Ухмыляясь, он подбрасывает вытащенную из кармана пижамных брюк монетку; как она там оказалась, Мэттью не имеет не малейшего представления. Вряд ли его решила навестить зубная фея за все когда-либо выбитые им зубы. Небрежно кинутая чеканка встаёт на стыки матрасов ребром. Браун цокает языком. —Тот, кто не испытывал этого ни разу, никогда не поймёт всю полноту эмоций.

Монетка стоимостью в три цента оставляет на коже ладони ребристый след. Он склоняет набок голову, задумчивый.

Ему всегда казалось забавным решать судьбы окружающих подобной детской мелочью.

Орёл - его старое знакомство не найдет счастья ни в одном из существующих земных циклов. Он отыщет, выследит и будет токсичным ядом травить и без того больной мозг, пока последние нейроны не потухнут в агонии окончательно.

Решка - он оставит его в покое.

Стальной блеск мелькает далеко-далеко под потолком.

Раз. Два. Раз-два-три.

Трех секунд хватает, чтобы прижать металлический ободок к запястью.

...решка.

Темно-ледяные глаза уставлены какое-то время на резьбу. Оттиск печати - как приговор.

Он убирает монетку в карман.

Разглядывая символы миролюбия на реверсе, Браун думает, что это самая неподходящая аллегория для серебряного номинала в этой стране. Впрочем, были вещи и ироничней. Наверное. —Перед тем, как уйти, я сказал... — Мэттью чуть улыбается; уголком губ лишь слегка выказывая расслабленность, — Я сказал ему, что, если увижу этого человека ещё хоть раз, то превращу его жизнь в ад. А потом найду тех, кого он любит - и превращу в ад жизни и их. Не пристыженный этим откровением ни капли, Браун хрустит всеми косточками. В памяти мелькает пустое выражение лица другого - отчего тут же, сам собой, из горла вырывается глумливый смешок. В его лицо жадно усматриваются: —Этот человек... Он, э-э-э... —Нет, доктор, — усталый (в чём-то даже трагический) вздох, — Он не был таким же, как я. Если вы это имели в виду, учитывая вашу психиатрическую специализацию. Задумчиво блуждающий взгляд натыкается на связку ключей от их общего Ауди, которые Фредерик зачем-то клал на полочку у серванта. —Он был хуже. Он был обыкновенным, —так и неброшенные слова насмешливым отзвуком повисают в воздухе.

—Ты помнишь меня?

Невинно-любопытный взгляд из-под полуприкрытых век.

—Я - тот, кто способен забрать у тебя то, о чем ты ежедневно молишь своих глухонемых богов.

Слизывая языком остатки иллюзорной (многолетней) пыли, он чувствует, как по губам расплывается широченная улыбка. Не добрая, не тёплая и совсем не дружелюбная, Браун в этом абсолютно точно уверен. Какие там ещё есть выражения лиц? Ему нужен весь список: по памяти тяжеловато. Фредерик хмыкает. Не то скептически, не то с поволокой спрессованного в комок страха. В темноте непонятно. —Боюсь даже представить, что он тебе такого сделал. Пауза. Мэттью молча смотрит сквозь него; сбрасывает налёт игривости, прежде чем открыть рот - и слова, непривычно тягучие, достигают собственного слуха с заметным опозданием: —Ничего. Именно в этом и заключается главная ирония. Губы трогает кривоватая усмешка. —И именно поэтому он ещё жив. Со странным блеском одержимости в глубине зрачков, Чилтон против воли подаётся всем телом вперёд. —Ты... Ты его (её? Его? - немой вопрос)- не убил?.. — широко раскрытые глаза натыкаются на ледяную окантовку радужки. Мэттью вскидывает обе брови: —Убил? Кажется, вы меня не так поняли, доктор. Мне и в голову не приходило лишать его жизни. Это он мог меня убить. И, полагаю, сделал бы это с куда бóльшим удовольствием, не разведи нас когда-то судьба по разные стороны. Где-то глубоко-глубоко в груди зреет забытый восторг. Что-то, что сменяло хладнокровную апатию акриловыми красками безо всякой спиртовой основы. Такие люди всегда вызывали у Мэттью щемящее чувство волнения. С такими людьми было интересно; так, как не было интересно ни с кем другим. И даже потенциальная угроза здоровью, жизни и всему, чему только можно, не смущала возбужденный эндорфинами мозг ни капли. «What is this feeling of power and drive?..» Он в предвкушении сглатывает.

—Когда-нибудь ты подохнешь. И я стану этому свидетелем. Я с удовольствием перережу тебе глотку лично, Мэттью Браун, — ненависть хлещет изо всех щелей, как кровь из той же (не)прорванной артерии.

Мэттью скептически приподнимает бровь.

—Давай. Режь.

Он протягивает человеку нож лезвием вперёд, за рукоятку из тёмно-серой нержавеющей стали. Пальцы обхватывают металл с хладнокровной уверенностью.

Другой медлит. Рука даже не дёргается навстречу протянутому оружию, она замирает и подрагивает подобно желейному червю, а в отражении чужой души мелькает испуг.

Нож вновь скрыт за поясом.

—Запомни кое-что раз и навсегда, — негромкий шёпот эхом гремит в черепной коробке. Мэттью презрительно сплёвывает. В глазах - ни капли шутливости; только ледяное, неприязненное отвращение.

—Никогда не смей угрожать мне тем, чего не сможешь исполнить.

Забытое чувство гнева рудиментарным отростком шевелится в груди. Ему всегда нравилось смотреть на чужие (невероятно сильные) эмоции. И ему нравилось испытывать их. Не тень, не отголоски чужих влечений, не замены-однодневки - а свой собственный акт переживания. Мэттью действительно скучает по искренней злобе вперемешку с отчаянием, которые полыхали тогда в бездне зрачков. Мэттью не хватает этой перчинки в своей жизни, даже несмотря на то, что развлечений с элементами социума ему хватало с лихвой... Однако это всё было не то. Мэттью обыкновенно наблюдал, вычленял и анализировал, впитывая в себя чужой опыт и истории - складывал бережно в свою чердачно-черепную копилку под названием "мозг". Источник знаний в страждущем водовороте из чужих тел: беспребойный поток разумов, они выполняли цель подпитывать его знаниями. После этого пустые сосуды были ему неинтересны. И он шёл дальше. Стремясь постичь как можно больше, ненасытной своей глоткой вобрать в себя всё то, что они могли ему предоставить; "ученье - свет, незнание - тьма", но Браун готов поспорить, что тьма может быть не менее привлекательна. Но ему она всё равно никогда не нравилась.

—Вы так молоды... Мистер Браун, — напряжение в позе заметно невооружённым глазом, —Слишком молоды, чтобы... Смотреть так на людей.

От него прячут взгляд.

Они всегда прятали от него взгляд.

—Ваша молодость - ужасный недостаток.

Он кривит губы в лёгкой издёвке.

—Это временно. «Всё проходит - это тоже пройдёт». Иудейские ювелиры явно знали что-то, чего не знаем мы с вами, мисс. Разрешите пригласить на танец?

Когда он в следующий раз переводит взгляд с серванта на место рядышком, то не может не заметить недовольную рожицу на здоровой половине лица психиатра. На что он вообще рассчитывал? Он же не слепой, чёрт возьми... Мягким захватом затылка Мэттью заставляет его посмотреть на себя. —Вы выглядите так, словно ревнуете. Не надо, — спокойное предупреждение. Ревность - удел либо очень неуверенных в себе, либо несчастных людей, доктор Чилтон. Вы не относитесь ни к тому, ни к другому. Мэттью зубасто улыбается. Ведь у вас есть я. Фредерик, однако, на такое его откровение только высокомерно пыхтит. Брауну даже почти обидно. —Ты патологичен, Мэттью. Ревновать к таким - себя не уважать. На кафедре нейропсихологов тебя бы с руками оторвали, — фыркает Чилтон. Неясно, правда, действительно ли доктор такого мнения о его персоне (в корне неверного, впрочем), или это всего лишь оборот для красного словца; Мэттью озадаченно склоняет набок голову, но решает поразмыслить над этим вопросом позже. Пока что у него уже припасена другая острота. —Как говорил... Кхм... — Браун быстро прикусывает язык, гадая, как бы поизящней выкрутиться, — Как говорил один наш с вами общий знакомый - на большинстве кафедр психологии успеха добиваются только отборные психопаты. Лукавая улыбка. —Догадайтесь, почему. Чилтон тяжело вздыхает. Сминает угловатыми своими коленями простынь - а после со странным, слегка театральным стоном кладёт голову ему на плечо. —Мы катимся в Преисподнюю. —Бросьте. Все не так плохо - а то мне начинает казаться, что вы переборщили вчера с телепередачей про упаднический моральный дух на поле боя... Вы б не смотрели такие ужасы на ночь, а? Поджав губы, он чуть щурится. Его любимым развлечением на все времена было знать, что с вероятностью в девяносто процентов собеседник обычно не понимает, шутит он - или говорит абсолютно серьёзно. Об этом наверняка мог знать только он сам. Это всегда чуточку веселило. Глубокий вздох. Рука тянется было к привычно-знакомой коробочке с сигаретами, упустив, однако, что та уже заброшена в ящик прикроватной тумбочки - Мэттью всегда любил покурить в постели. Любил примерно так же, как тусклые, матовые вкладыши с изображением постеров фильмов тридцатых: не столько эстетично, сколько комфортно. После секса так вообще самое то. Браун широко раздвигает губы в ухмылке, покосившись на подтянутое тело рядышком. Тычется носом в поверхность одеяла, чуть даже язык из пасти высовывая, и смотрит преданно-преданно прямо в чужое лицо. С нервным ворчаньем Чилтон отодвигает от себя его насквозь мокрый нос: —Когда ты говоришь "не всё так плохо", мне почему-то приходит на ум только "всё могло быть ещё хуже". С болью, мёртвыми психами и мясорубкой вместо слащавых романов, — ироничный взмах рукой по окружности, — Если речь идёт о нас - о тебе - разумеется. Браун неохотно отодвигается, прежде чем дать доктору немного личного пространства. Вздохнув, он закидывает обе руки за голову. —Ну, зачем же так категорично... Вы чересчур придирчивы. Я мог бы спиться. Сыграть в ящик, подхватить ВИЧ, сторчаться - вы знали, что социопаты чаще других зависимы от лёгких путей получения дофамина? - сколотить состояние, завести коровок, — Мэттью загибает пальцы. Фантазия у него всегда была излишне богата на подобного рода развлечения, — податься в политику - только не смейтесь, мне правда предлагали! - поиграть в счастливый брак, отсудить треть совместно нажитого имущества... Путей было много - но тем не менее, я здесь. С вами. Он улыбается. Улыбка необычна - по крайней мере, Браун думает, для большинства людей. Она не добрая и не светлая, в ней нет теплоты или той ласковой надежды, что вселяет уверенность даже в самые заблудшие сердца на грани отчаянного рывка в пропасть. Но в ней также нет и намёка на злобу. Его обыкновенная - естественная - улыбка усталая, пресная и выцветшая, как листья георгина на солнцепёке. Именно эта улыбка мелькала бледной тенью на лице всякий раз, как он оставался наедине со своими мыслями. Спокойный - и смирившийся. Отрешённый от всего мира, когда он позволял себе дрейфовать в фонтане пустоты, заползающей через ноздри в самую сердцевину мозга. Браун по-кошачьи плавно перекатывается поближе к тёплому туловищу. —Мне ведомы только два настоящих чувства, доктор,— он шепчет; щекочет сигаретным дыханием ушную раковину, —Первое - самое сильное. Самое глубокое и искреннее. Оно отравляет носителя и объект вожделения, подпитывает мощью до тех пор, пока кто-то один не умрёт от этого чувства первым... Нежный прикус за мочку. —Второе я испытываю к вам. Чилтон ошеломленно моргает. А Браун спокойно ведет плечом - сама невинность. Да. Мэттью согласен, что это не самый обыденный способ сказать, что он не чувствует к обожаемому психиатру ни грамма ненависти. Но и не самый плохой, в конце-то концов - доктор же его понял. В его устах это было почти что самым сокровенным признанием, которое только можно услышать под одеялом с направленным вниз фонариком. Сотни, тысячи ёмких слов: которые шептали друг другу на ухо влюблённые парочки; которые бросали в порыве гнева ссорящиеся между собой родные; те, что убивали, и те, что дарили надежду ещё хоть на один светлый день... Всё это меркло по сравнению с одной-единственной фразой, которая срывалась с его уст в порыве загадочной честности. Мэттью Браун всегда любил прямолинейность куда больше, чем изощрённые манипуляции. А двойные стандарты, хоть и неотделимые от подавляющей части обывателей, заставляли корчить тупые гримасы в агонии. Pater noster, qui es in caelis. Sanctificetur nomen tuum, adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra. Amen. Ску-у-у-у-чно. Oremus, gratiam tuam, quaesumus, Domine. Oremus, gratiam tuam, quaesumus, Domine. Oremus, gratiam tuam, quaesumus, Domine. Mentibus nostris infunde: ut qui, и бла-бла-бла, и так далее, и тому подобное. В юные годы Брауна заставили выучить несколько самых что ни на есть заезженных молитв. Его семья была католиками - несмотря на то, что в их восточном регионе куда больше был распространён протестантизм. Так что и молитвы приходилось заучивать на древнейшем из мёртвых языков. Некритично, ибо латынь никогда не являлась чем-то особенно трудным для понимания. In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Ecce ancilla Domini. Ave. "Мам. В новостях снова говорили об унесенной цунами мессе. Богу нравится, когда они умирают? Он этим наслаждается?" Не удержавшись от нелепого хихиканья, Мэттью прикусывает губу; свою самую первую выученную молитву он использовал для того, чтобы, преклонив колени пред алтарём, просить Господа раздробить преподавателю словесной этики кости бетономешалкой. Как ни странно, схема почти сработала - с опозданием лет на десять и со смертью от рака печени... Но всё же. Браун тогда очень сильно смеялся, по крайней мере: всегда приятно, когда исполняются детские мечты. "Аллилуйя, сраный ты урод", — небрежно откупоренная крышка на банке Гинесса. К слову, о счастливых детских деньках, вспоминает Мэттью. Он вдруг зубасто - почти ностальгически - улыбается. И трогает аккуратно доктора кончиком ногтя в изуродованую щёку: —Слушайте-слушайте, что вспомнил! Сейчас расскажу... В юности у меня была парочка стеклянных мышей. Таких... Ну... Мышастых. Знаете? Хрупких и прозрачных, как лёд на поверхности озера. Декоративная безделушка для услады глаз, — он задумчиво жуёт губами, погруженный в свои мысли. Привкус - металл. Заметив пристально впившийся в лицо взгляд, тут же возмущенно вскидывается: —Нет, доктор. Я не стащил их с чьего-то трупа. Я вообще не помню, откуда они у меня взялись... Подарок, может быть. Чуть помедлив, он продолжает. —Мне нравилось стукать их о разные предметы в доме. Но больше всего - друг о друга. Когда они соприкасались друг с другом стеклянными черепами, получался вот такой звук: Дзын-н-н-нь. Браун щёлкает пальцами, и эхо щелчка, как выстрел, гремит в ночной тишине спальни. —Мне было интересно, разобьются ли они, если ударить посильнее, — удовлетворённое замечание. —Они не разбились. Чилтон без опаски смотрит ему прямо в глаза. Мэттью доволен такой храбростью. Его всегда впечатляли смелые люди. По-особенному воодушевлённый, с лёгкой улыбкой он сталкивает их лбы вместе: —Дзын-н-нь. Человек рядом с ним хмыкает, трясет головой - для вида, ибо Мэттью совершенно точно уверен, что этот его жест почти-совсем-около-привязанности был совсем не болючим. Ну, он так думает, по крайней мере; восприятие боли у него тоже отличалось от стандартного отклонения больше, чем на пятнадцать процентов. Чилтон между тем заканчивает свою театральщину. Косится на него с интересом: —И всё же, почему они не разбились... Оргматериал... Нет, бред. Какое-то упругое волокно? Центр тяжести недостаточно смещён для образования трещин?.. Фредерик бормочет последние свои слова скорее самому себе, но Браун всё равно пожимает плечами. —Да чёрт его знает. Вряд ли. Только потом я понял, что из стекла была сделала лишь одна мышь... Вторая - из плотного, термостойкого пластика. Прекрасная имитация, к слову, я даже удивился. Если б не солнце, так и не догадаешься, — задумчиво бормочет Мэттью, ковыряя ногтем шовчик на простынях. Не глядя на доктора, он поясняет: —Одна из них отражала падающий на неё солнечный свет. Ярко-изумрудные глаза встречаются с холодными карими. —Вторая - поглощала. Судорожный вздох - его или Фредерика, Браун не знает. Да это и не имеет значения. —Если бы обе мыши оказались стеклянными, их конец в мусорном баке был бы чересчур предсказуем. Он ухмыляется. Щерит острые свои зубы, но в глубине зрачков застыли острые сталактиты льда.

—Ты не получишь больше карманных денег, Мэттью. Думаешь, я не знаю, что ты тратишь их на алкоголь и сигареты?! Тебе всего пятнадцать! — от раздраженного вскрика ноют уши.

Мэттью улыбается. Расплывается в широкой, чеширской улыбке, скрывая за ней дикое бешенство; по-настоящему дикое, очень-очень - до стиснутых в остервенении кулаков и желания вцепиться в чужую глотку.

Он ненавидит, когда ему пытаются ставить условия.

Раздутые в напряжении ноздри.

Ненавидит настолько же сильно, насколько сильно желает приложить пару раз головой о стену за подобную дерзость.

Чтобы крик, болезненный и отвратно-влажный от страха, навсегда запечатлели в себе стены старого дома.

Огромным усилием воли он подавляет садистский порыв. Вместо этого мило, по-домашнему запихнув обе руки в карманы выцветших джинсов:

—Моя депрессия убивает меня больше, чем деньги. Тинейджеры обычно так склонны к необдуманным поступкам... — пристальный взгляд, — Недавно мой старый дружище выбросился из окна многоэтажки. Ты его знаешь - прилежный, добрый малый. Жаль. Очень... Очень хороший и вежливый мальчик. Слушался родителей и каждое утро делал зарядку.

Кривая ухмылка.

—Как думаешь, за сколько минут наступает смерть от венозного кровотечения?

Развеселённый, он насмешливо смотрит то на собственную нитку вен, то на платиновую American Express: выбирай, мол. Несмотря на то, что и так прекрасно знает результат этого выбора.

—Я ведь знаю, что ты меня любишь.

Посмеиваясь, он уходит прочь - скорее понимая, чем чувствуя, как в спину ему смотрят потерянным совершенно взглядом. Настолько отчаянным и непонимающим, что аж до костей пробирало бы. В обычных условиях. Его не особенно это волнует; очень скоро он уйдёт, покинет этих вкрай двинутых придурков, чтобы попытать счастья в большом мире - и от этого факта удовольствие в груди заставляет желать оставить после себя выжженную землю.

Стеклянные мыши в кармане позвякивают при каждом шаге.

Странно меланхоличный, Мэттью вздыхает; главная проблема отщепенцев с мнимой властью, по его мнению, заключалась в неспособности осознать своё бессилие. За любым поступком следует наказание - но как только Браун понял, что наказание имеет смысл лишь в случае жесточайшего перед ним страха... Он легонько приподнимает уголок губ. ...тогда жизнь заиграла новыми красками. Чуть более глубокими оттенками серого. Высунутый кончик языка влажно блестит на воздухе: невозможно бояться того, кто ничего не может тебе сделать. Подчиняться ему - тем более. Кроме психопатов, мертвенно-бледным своим светом выжигавших все живое, разве что... Но Браун готов с этим смириться. Браун уважает право сильного. Так что Мэттью сопит, потягивается довольно на подушке и тычет носом в докторово запястье: прося одобрения и ласки, неудовлетворенный теми крохами нежности, что ему уже дали... Ему нужно больше. Он всегда получает то, что хочет. Чилтон чешет ему подбородок. Мэттью растекается по периметру матраса счастливой лужицей. Божественно. Мало кто понимал, что истинная власть не зависит от количества нолей в списке подчинённых. Приподнявшись на локтях, он вглядывается внимательно в чужое лицо. Я не собираюсь оправдываться за то, какой я человек, доктор. Никогда не собирался, —тонкая улыбка. Он нежно прикусывает психиатру кожицу на шее. Иначе это было бы попросту нечестно. Как обычно, Браун проглатывает невысказанные фразы, предпочитая им проникновенный - глубокий - взгляд. Как сейчас, например. Вы можете любить меня, ненавидеть или не испытывать ровным счётом ничего, кроме нездорового интереса... —Но, прошу, не сваливайте на меня все грехи мира. Вам прекрасно известно, что это не так, — он заканчивает вслух - не поняв до конца и сам, к чему вообще было это замечание. В конце концов, он решает, это просто лишний акцент на том, что добро со злом в принципе крайне относительны; в мире существовали люди куда хуже него - Браун чуть морщит нос, припоминая погрызенного рыбками Вергера. Кому вообще в здравом уме было его жаль?..Мэттью этого решительно не понимал. Мэттью думает, что эмпатия-эмпатией, а пределы должны присутствовать даже у неё... В этом плане даже Ганнибал-прости-господи-грёбаный-Лектер был благодетельней: он-то хотя бы не насиловал собственную сестру. Так что - Мэттью прикидывает задумчиво, обкусывая с губ обветренный эпидермис - он далеко не самый худший вариант из всех возможных. Потому что у него были принципы. Относительно, но всё же. Барахлящий моральный компас сбоил с самого начала - но все же чуточку (совсем капельку) работал. Браун так думает, по крайней мере, пялясь сквозь крепко зашторенное окно на птичек, пока зевок не сводит челюсть до мерзкого щелчка. А может, дело не в морали. Может быть, это были всего-навсего личные убеждения, коим Мэттью следовал всегда и везде. В любом случае... ...урча по-звериному нежно, он мнёт пальцами подушку с вышитыми вензелями на кисточках. А после - смыкает легонько зубы на чилтоновском предплечье. Вежливо, учтиво и с чувством собственного достоинства. Но, наверное, не так чтобы очень уж безболезненно. У него всегда были острые зубы. Фредерик давится воздухом. —Ты меня... Укусил?! —Вам следует использовать менее пикантный дезодорант. Облизываясь, Браун мечтательно смакует на губах привкус бледно-рыхлой кожи. Доктор вздыхает. —Иди спать, Мэттью. —Только вместе с вами, — мягкий ответ. Спохватившись, Браун смотрит на часы: пять тридцать две. С какой-то робкой, затаенной надеждой он поднимает вдруг голову: —А вообще, это, ну... Знаете... Я бы чего-нибудь пожевал. —Опять?! Ты ел перед сном! Целую тарелку паэльи, позволю себе заметить! Куда только всё уходит?.. В возмущёном голосе он отдалённо слышит зависть; доктору приходилось не менее полутора часов в день проводить у тренажёра, только чтобы поддерживать физическую форму и не допускать образования припухлостей над висцеральной полостью. Хотя, Мэттью должен признать - эта его небольшая припухлость была довольно-таки милой. Вполне себе. Даже очаровательной, в каком-то смысле... (Практически) покрасневший, он прочищает горло. —Вы просто очень вкусно готовите. Я не могу удержаться от греха чревоугодия, когда вы рядом, — щенячий взгляд. Чуть погодя он добавляет: —И вообще, я человек простой. Ну вы знаете. Меня достаточно просто кормить - и я не отойду от вас ни на шаг даже под угрозой расстрела. —Да уж. Мне невероятно повезло. Ещё бы польза от тебя была хоть какая-то, кроме отсутствия шерсти по всему дому, было бы вообще замечательно, — Фредерик хмуро бормочет, свешивая ноги с кровати. А Мэттью, в свою очередь, растерянно наклоняет набок голову: неуверенный, что должен значить этот выпад. Гнев? Раздражение? Привязанность? Он, нахрен, без понятия. Уже у самого выхода психиатр с нетерпением оборачивается. —Ну?! Чего замер? Пошли. Не так мне бы хотелось провести три часа сна перед поездкой в Орегон - но у тебя, чудовище, талант расстраивать планы. О. Вот теперь он понял. Мэттью широко улыбается. И спрыгивает с матраса на пол, шлёпая босыми ногами по полу. —Я вас обожаю, доктор. Вы знали? На эту беспардонную лесть ему ничего не отвечают. Только фыркают пренебрежительно, но Браун видит, как плечи его личного психиатра расправляются от такой похвалы. Во многом он обожает Фредерика ещё и за то, что точки, которые стоило на нём поглаживать для получения желаемого, были едва ли не красной мишенью нарисованы на поверхности. Это всегда невероятно удобно. Когда он галантнейшим дворецким распахивает перед доктором дверь, в спальню бьёт первый луч рассветного солнца. Красиво. Впечатляет. В изумрудных, цвета сочной листвы глазах Фредерика солнечные зайчики бликами отплясывали на радужке. Глубокие глаза человека по правую руку от него не отражали ничего. В том числе и этого света - ...но на мгновение, какое-то жалкое и ничтожное, в потустороннем мерцании зрачков жаром полыхает пламя. Мэттью берёт доктора за руку. Пластиковая и стеклянная мыши фантомным весом оттягивают вниз карман джинсов.