Allow it

      Любовь как болезнь — она медленно и незаметно подтачивает человека, а замечаешь это лишь тогда, когда уже хочешь избавиться от неё, но тут силы тебе изменяют.

***

      — Хватит. Я же сказала, что в состоянии работать. Не надо сомневаться в моих способностях.       — Дело не в них, а в твоём здоровье. Как ты сама понять не можешь? — мужчина замолкает, но лишь на долю секунд; проскальзывает тяжёлый вздох, — начни, наконец, беречь себя. По головке мы тебя не погладим за твой безумный трудоголизм.       — Слышать больше ничего не хочу. Можешь так и передать генералу.       — Когда ты последний раз нормально спала?       Лэйн замирает. Речь становится обрывочной и неразборчивой — захлопнулась дверь. Но доносятся отголоски бурного диалога эхом в обшарпанном коридоре.       — Анна, скажи. Когда ты, блять, спала, как нормальный человек, восемь часов за сутки?       — Пожалуйста, Грег. Я не хочу говорить об этом.       — Ты невыносима. Нам больно видеть тебя такой.       Пауза.       Раздался грохот, да такой, что пробрало до самых мурашек от неожиданности. Торопливые шаги стихли так же резко, как и возобновились — кажется, Лэйн находится здесь уже давно. Подслушивать нехорошо, но как же подпитывать своё адское любопытство, если не так? Она не спешила выглядывать из-за стены, но вовсе не от страха.       Рой из мыслей навязчиво сгущался на подкорках сознания. Почему-то настигала особая тревога, но далеко не за себя. От подобного становилось поистине жутко, непонятно и несколько волнительно.       Почему ты такая дурная?       Куда-то далеко в пустоту, ведь вряд ли рискнёт спросить вживую.       Трусливая? С ней — несомненно.       На улице сгущалась тьма, а прохладный ветер завывал с более агрессивным натиском. Уши нещадно жгло, пальцы немели, длинные пряди то и дело порывались залезть в рот, глаза, нос — куда угодно. Тонкая толстовка с логотипом «Сибири» едва ли помогала при настолько промозглой погоде. Грег уже давно очутился в другом конце коридора — грозный топот почти всегда сдавал его с потрохами.       Но сейчас обволакивала тишина. В «Адам» подобное можно было застать довольно редко. Лэйн соврёт, если скажет, что это ей совсем не нравится.       Полностью наоборот.       Лэйн прислушалась и даже на какое-то время расслабилась. Таким упущением стало бы покинуть это место. И ведь она может вернуться в комнату. Может лечь в пока собственную в кровать, может сесть за расшифровку Книги Апокалипсиса, может пребывать в мучительных думах, которые разрывают черепную коробку ежедневно, может провалиться в сон и кричать от кошмаров.       Может.       Но слишком не хочет.       Она подходит ближе к полуразрушенному выступу — отродья постарались особенно славно; ветер готов подхватить её худощавое тельце и отправить куда-то за пределы неизвестности. Смотрит вниз, пока не начинает адски кружиться голова, но продолжает по-мазохистски, ведь нравится просто до безумия.       И Лэйн нагло соврёт, если не скажет, что периодически возникало страстное желание спрыгнуть. Возможно, тогда стало бы проще. Больше не надо было бы копаться в себе, чтобы понять, в чём причина такого странного поведения. Понять, что кроится внутри и кем она является. Уже давно понятно, что Лэйн, похоже, монстр, которого не знает никто. Да и она сама не знает его.       И снова паршивая боль в голове — сковывает до тошноты. Вдруг резко отшагивает подальше от обрыва и оседает на ледяном подобии пола. Руки вмиг начинают дрожать, а девушка упускает тот момент, когда внезапно судорогами рассыпается тело.       Блять. Только не сейчас.       Она готова молить кого угодно, лишь бы это не произошло вновь. Лишь бы паршивые силуэты не оказались сейчас в богом забытом коридоре базы, лишь бы не глумились над ней и не заставляли чертоги разума разрушаться под безумным давлением. Поистине дьявольский хохот не прекращается, а только расходится куда больше, череп вот-вот разорвётся на две части, но и закричать не удаётся — большое упущение.       Лэйн как никогда боится. Боится по-животному, до самых горьких слёз испуга. Она хочет звать маму, папу, генерала, Грега, Каина, Ноа и Лестера, Одри, Анну; кого угодно, лишь бы хоть кто-нибудь успокоил, сделал легче, избавил от глумящихся безобразных масс, от боли и мук.       Агония разрывает изнутри. Кажется, шрам и вправду трещит по швам, а оттуда бурным фантаном течёт эта мерзкая жижа почти угольного цвета. Но Лэйн ничего не понимает. Не может разобрать, где кошмар, а где реальность — впрочем, так всегда.       Она плохо помнит, как пыталась встать, но падала вновь. Как трясущиеся колени то и дело подкашивались и разбивались из раза в раз, отзываясь колкой и тупой болью. Не помнит и окончательный удар головы о пол после особенно сильного приступа.       Не помнит ничего.       Как долгожданное спокойствие так быстро сменилось персональным адом?

***

      Пустота и кромешный мрак.       Будто под толщей воды слышит собственные стоны. Они наполнены таким отчаянием, что сводит скулы.       Проснись. Хватит уже, Лэйн, проснись.       И даже неизвестно, кто именно шепчет это — обветшалое сознание или некто иной. Некто извне, из самых дальних закромов души.       Действительно вырывается из сна, содрогается несколько раз, кажется, от холода и распахивает налитые кровью глаза. Ещё долго пытается утихомирить бешеное сердцебиение, но кто сказал, что это будет так просто?       Прикасается к ушибленной голове и закусывает нижнюю губу в кровь — до того болезненно. Содранные колени саднят и ещё продолжительное время обязательно будут напоминать о очередном припадке. Лэйн глотает струйку крови, наслаждается металлическим вкусом, пока вопросы так и жужжат противно в потрёпанном сознании.       Привыкает к полумраку, не спеша осматривается; много времени на это не уходит, ведь сразу ясно — комната далеко не собственная. И не чужая вовсе.       — Как ты?       Анна слегка пошатывается от усталости, но садится рядом и снимает с передавленной переносицы очки. Длинная чёлка скоро будет спадать прямо на глаза, однако девушку это, кажется, пока не сильно волнует. Лэйн всматривается в выражение лица: задумчиво скользит по раскрасневшимся щекам, хлюпающему носу, мокрому лбу, с которого дождём стекают капельки пота. Хмурит брови непонимающе, но догадки подтверждаются после сильного приступа кашля.       — Ты болеешь.       Настольная лампа мигает противно несколько раз, пока совсем не отключается. Темнота заботливо накрывает одеялом пару силуэтов.       — Я спросила про тебя, — сухо. Отворачивается, сжимает цепко губы. Ей надоело — даже не скрывает.       — Поэтому Грег приходил к тебе?       — А ты, оказывается, здесь не просто так оказалась.       Лэйн вздыхает, но с огромными усилиями приподнимается на локтях. Анна не смотрит в её сторону, а ухмылка натянутая означает лишь одно — всё стало понятно.       — Тоже захотела внести свой вклад в нравоучения?       Лэйн молча поворачивает лицо девушки к себе, очерчивает контур скул пальцем; накрывает горячий лоб ладонью и словно ошпаривается. За подобное Анну хочется придушить, убить, порвать и застрелить.       — Зачем? — уже не в пустоту.       — Я же просила.       — Зачем ты так думаешь?       Анна, оказывается, даже опешивает. Не того ожидала — видно по хоть и вымученным, но горящим чем-то неизведанным глазам. Лэйн утопиться в них хочется, да поглубже.       — Думала... — осекается; впервые найти слов не может — до чего же ей морочит голову эта свалившаяся на голову лаборантка. — Думала, ты такая же, как и остальные.       Лэйн руку от кожи бархатной не убирает, но даже и не замечают. И Анна позволяет, но рушатся миллионы крепких стен где-то далеко в голове, мыслях и разуме. Там пылятся старые устои, там у неё миллионы опавших листьев и горечь пустоты. Она дрожит, дрожит по-настоящему — и нет, не температура это зашкаливающая, а другое что-то, совсем иное.       Поверить попросту не может, а пазлы складываются так рвано, что и не успевает за их ходом.       Глаза Лэйн — начавшаяся весна, её руки — неспадающий за сутки жар. Её губы — адский кашель, а волосы — усталость и непрекращающаяся боль.       — Ты можешь думать, что хочешь.       Ресницы Анны хлопают быстро-быстро, а Лэйн впитывает в себя этот ритм и буквально повторяет.       За Анной она повторяет многое. Потому что жаждет. Потому что привлекает.       — Но это не всегда правдиво.       Лэйн глаза оторвать попросту не может, Анна тоже. Гляделки незамысловатые становятся вдруг не просто игрой, а водоворотом захлёстывающим; сглатывает нервно и кашляет снова до ужаса сильно, а Лэйн жаль, жаль, жаль, что вышло вот так до обиды печально.       — Хочешь я вылечу?       Краснеют её щеки — кажется, жар стал сильнее.       Но это вовсе не так.       Откуда тебе знать?       — Позволяй мне.       Пожалуйста.       Не просит, а, скорее, даже умоляет. У Лэйн в зрачках животная жажда всё исправить, у Анны — испуг и не заканчивающаяся пропасть. Прижимаются к друг другу, что рёбра стачиваются, что сердце к сердцу и полубредовое состояние. Обжигаются несколько раз, но ближе и ближе вдруг жмутся до скулежа взаимного в приоткрытые и искусанные губы. И они целуются, и сводит кончики пальцев ног в искушении, и дрожат одновременно холодные и горячие совершенные тела; Анна наваливается сверху так неприлично, что разгораются адским пламенем две пары затягивающих глаз; что дрожит так сильно в непонимании.       Шепчут в недолгих паузах между остервенелостью, и не разбирают даже мириады слов, но всё итак понятно. Лэйн эту талию желанную сжимает так, что выступают слёзы; что распадается на осколки в агонии сердце.       — Позволяй.       Анна — на простынях помятых, Лэйн — где-то выше, примерно на уровне облаков.       Немеют губы от поцелуев жадных, но остановиться? Никогда.       Эти танцы сводят с ума до того, что забывается на свете всё.       Возможно, они не вспомнят о печальных переживаниях, о криках и взаимной невыносимостью — в прошлом, просто в прошлом навсегда и немного больше, чем вечность.       Мне мало.       Но Анна отталкивает так резко, что содрогается земля, что Лэйн ощущает себя упавшей с величественного утёса прямо в бурлящую лаву; она тонет, она сгорает, рассыпается в пепел, подхватываемый порывами бурного ветра; от неё не остаётся ничего — вот так настолько просто можно лишиться всего.       Ударяется о спинку кровати и без того разрывающейся головой, наблюдает рвано скользящими глазами, оторваться в недоумении не может. Анна вдруг на другом конце мира, Лэйн — упавшая с облаков, встретившаяся с россыпью осколков омытых океаном камней.              — Да что с тобой?       Анна волосы сжимает ладонями остервенело, рвано; хмурится, будто совершила чересчур непоправимую ошибку. И Лэйн подрывается — на пол сваливается от приступа головокружения, путается в одеяле, что хочется разорвать в клочья, в прах, на кусочки. Как и её.       — А с тобой?       Пытается схватить за руку, а в глазах шумит грозно океан; Анна отшагивает вновь и вновь, но скрыться совсем некуда: надвигается в тишине разрушительное торнадо, а сдаёт лишь красноватый блеск девичьих слёз. В стену холодную вжимается, а на её губах — чужие, а на спине — змеями растекающиеся царапины глубокие, а под сердцем — боль невыносимая.       — Анна.       До того глупо толкают друг друга, но вовсе не до смеха. Шипят от боли, от странности, от темноты, от промозглой недосказанности, паршивой искренности.       — Да позволь же ты!       И Лэйн теряет себя, она вдруг воет до того отчаянно и на колени падает с грохотом, и в молитве складывает трясущиеся руки, и тараторит быстро-быстро, и не даёт себя остановить — о нет, только не сейчас, не сейчас и никогда. Думает, что убьёт себя, если прекратит, если рывок последний не совершит, если как есть всё оставит.       Но так до тошноты невыносимо.              Анна поднимает, поднимает, поднимает, кричит, а горло больное раздирается, но её не слышат, не слышат; её молят, словно Господа Бога, молят, чтобы она услышала, молят, чтобы закончилась эта беспросветная мука, чтобы не догорала в котле дьявольском, чтобы с высоты не разбивалась каждый раз, теряя оборванные крылья. Лэйн в слезах захлебывается, хочет лоб расшибать и молить, молить до конца, и плевать, что будет потом.       Анну не слышит, тряпичной куклой висит у неё на плече. Дрожит, словно лист едва не оборванный на ветке, не видит ничего, но чувствует так хорошо, что забываются все слова на свете.       И терпеть больше Анна не может — океан бурлит, разрывается бурным потоком её грудина; секунда, и она сама горько плачет, как маленькая девочка, а водопад сожалений так и стекает вниз по подбородку, и сотрясаются в который раз её пыльные устои.       На этот раз прочно — навсегда.       Вина чёрство захлёстывает, так больно делается, что содрать кожу хочется, что до тошноты ломает тело, что Лэйн ближе, ближе и ближе к себе, но лишь бы не порезать. Ближе к айсбергам разломанных рёбер и кровавым волнам — но лишь бы не затопить.       — Я позволю. Позволю, позволю тебе.       Анна чувствует, что и сама едва стоит на ногах. Подкашиваются колени предательски, но держит, держит Лэйн, как дорогущее сокровище, которое нельзя разбить, точно никогда.       А Анна застрелиться хочет, ведь почти позволила этому случиться.       Лэйн ещё долго скулит и мучительно стонет. Так, как это было всего лишь пару раз.       Анна не соврёт, что долго смотрела на свой пистолет с полной серьёзностью. Она бы вышибла себе мозги — сомнений попросту нет.       За всё, что сотворила, было бы это до одури простое решение.       Но Лэйн шепчет, и вся дурь вмиг улетучивается прочь. Куда-то на уровень ядра Земли, а, может, даже куда глубже.       — Я рада. Что наконец-то позволишь.       И Анна всхлипывает в который раз, и падает на колени с грохотом, и складывает руки трясущиеся, и начинает остервенело молиться о прощении.       И совсем не даёт себя остановить.