Тысяча и ни одного

Брошенные в порыве слова остались без ответа. Ненаписанное, обещанное всё равно возвращает назад. Никто из них не думал, что все затянется на столько и укрепится и в подсознании, и вживую, перед всеми. Перед невыписанными на бумаге, в сети, – множеством слов, сложившихся хотя бы в одно письмо. Если таковое будет, то оно в потенциале – прощальное. Ангелина не торопится хвататься за слова, через кисть, сжимающих ручку, и тем более – уже поздно. – Их могло бы быть тысяча, но ни одного в итоге, – говорит спокойно Максим, перехватывая руку колдовки в очередной второй готзал. – Ужасно смотреть на тебя, как ты мучаешься. – Не смотри, тебя никто не заставляет. И меня не заставляй жалеть о том, что было неуместным, – выдергивается Изосимова так же резко, но не спешит уходить. «С каких это пор жена – это не помеха. Думай о том, что говоришь», – настойчиво в мыслях говорит прямо Максиму, ловя его сдержанный взгляд. Это было отвратительное прощание: прощание, которого, в принципе, и не было, оттого затянулось на три года. Левину не нравится смотреть на это самое, происходящее потому, что он себе запретил давать ещё и ни один шанс в ответ на ни единое слово, строки и письма. Сейчас, на самом деле, как и тогда – тысяча мыслей, но нечего сказать. Нечего сказать: в своё оправдание, понимая, что нет исключительно здесь правых, как и нет исключительно виноватых. – Ситуация не из простых: прошло столько времени, а ты всё ещё… – снова начинает Максим и был тут же перебит. – Хватит! Не уподобляйся всем, кому от этого лишь весело. Ангелина, в общем-то не собирается переставать… цвести, выглядеть хорошо, на самом деле, шикарно. – Нужно поговорить нормально, но вижу, ты не в состоянии, – Левин складывает руки в замок. – Когда это тебя останавливало? Сам только что придумал оправдание, почему и до сих пор мы этого не сделали. Здесь моей вины нет, я не просила какого-то шанса, придуманного тобой. Веря, прежде всего, в то, что слова – это так себе показатель. – Сейчас вы так любите слова, мужчины, – Изосимова опускает взгляд, наклоняясь к сумке, доставая пачку сложенных листов А4, где-то помятых, где-то ценных, но всё равно ничего не стоящих. – Этого ты хотел? Поздно уже. Психологи – так себе история. Максим ошарашено смотрит на поднятые перед лицом бумаги, а потом в глаза, в которых то же самое настроение, что и на финале 24-й Битвы. – Их там… сколько? – успел выдохнуть Левин. – Уже не важно. Мне надо было передать это твоей жене или кому? Ты действительно не понял всю абсурдность ситуации. – Давай поговорим. – А сейчас мы чем занимаемся? – Колдовка развернулась, бросая небрежно обратно в отсек сумки. – Сейчас у нас есть это право и возможность, наконец, – Левин пригласил сесть рядом на один из многочисленных в помещении стульев. – Всё-таки надо было ещё давно их сжечь, – сдаваясь, Ангелина всё же присаживается. – Говори. – Мы забыли уже, как мне кажется, с чего именно всё пошло под откос, – игнорируя разбалансированный настрой коллеги, начал Левин. – Ты забыл, давай по-честному, – воспользовавшись паузой, дополнила Ангелина. И ты забыла о тех тысячи невысказанных слов, когда они также были нужны. Тебе самой, прежде всего. – В чём-то я был действительно не прав. Нам нужно это отпустить. И отпусти меня от себя, сама же знаешь, так будет гораздо легче, – игнорируя попытки перебить, спокойно продолжает Максим. – Принимаю, признаю, что оба были не правы. Насчёт отпустить: по щелчку пальцев не получится. Тебя уже это не должно волновать, – избегая взгляда в глаза, уже менее напряженным тоном говорит колдовка. Сам видел, сколько было попыток сделано, ничего не помогает. Тысячи таких писем не хватит – для себя, но как не получал ни одного, так и не получит потому, что письма пишут для кого-то жены. И это не то, кем они друг другу приходились. – Прости, – полушепотом, едва различимо, выдохнул Максим. – Не веди себя, как юнец. Ты же не такой. Проси прощения за то, что требовал от меня того, что не положено было по статусу. – Я за это попросил, и это единственное, в чём я действительно виноват. Метаясь от равнодушия к любопытству: в каких именно словах исписаны листы, минутами назад будучи у Изосимовой в руках, Левин на секунду действительно испытал облегчение. – Я тебя не привязывал к себе, ты в этом отношении также ни в чем не виновата… – Не надо сожалений, дорогуша, только не это. Потешь своё самолюбие, – уже собираясь вставать и уходить, Ангелина встала со стула, когда за спиной услышала ровно сказанное. – Только это у меня в конечном итоге и осталось. А могла бы быть и ты. – Хорошие уроки у нас с тобой были, Макс. Уже давно много чего не актуально, – колдовка позволила себе улыбку и немного облегчения. Не могла бы. Пусть всё так, как сейчас, с этого момента, и остаётся. Тысячи слов ушли далеко в прошлое, и осталось больше – ни одного. Того самого, о чём стоило сожалеть. Максим резко встал и подошёл, чтобы заключить Ангелину в своё забытое, потерянное объятие. – Прекрати, Макс, у тебя помутнение, всё, забудь, – Изосимова вырывалась быстрее, чем осознала, но успев, тем не менее, задержаться в руках колдуна. Давно забыл, но у меня теперь действительно есть время подумать. – Ты восхитительна, не слушай никого. Не сдавайся. Кажется, этих слов тебе тоже не хватало. – Спасибо, Макс, – колдовка глотает ком в горле, – но не забывайся. Шансов ведь больше не будет. Ещё, в общем-то, целый год впереди. Позади только – ненаписанные вовремя пустые слова. Лучше не услышать в итоге ни одного. – Сейчас таков был. Может быть, когда-то будет ещё один, – надевая куртку, серьезно бросает Левин. – Когда будет слишком поздно, – с утверждением кивнула Ангелина, встречая такое же согласие Максима. Забросив сумку на плечо, колдовка уверенно направилась к выходу. – Давай, пока, свидимся на следующей неделе. Слишком поздно уже было. Не в этот раз. – Когда окончательно научусь воспринимать тебя без единого слова, – с опозданием Максим закончил в пустоту. Вместо прошлых ненужных тысячи.