Формула сочетаемости носов

      Честное слово, Чимину и в голову не пришло, что Чонгук заразит Хосока своей носо-одержимостью, иначе ни за что не познакомил бы их. Ему хватало одного такого горячо любимого фрика, который мог взять и сказать:       — Хен, тебе говорили, что у тебя очаровательные ноздри, такие маленькие аккуратные ромбики? Ты чего голову опустил, я еще не дорисовал! И кончик носа, он у всех кругленький, а у тебя там под кожей пятиугольник, это так очаровательно!       Или так:       — Хен, да не слушай ты эту дуру, не смей нос выравнивать, я люблю твою горбинку, без нее твой профиль будет совсем бесхарактерный. А у тебя о-го-го какой характер, ему нужна твоя горбинка!       У Чонгука весьма своеобразная манера в поднятии самооценки своего друга, но лучше это, чем когда:       — У тебя такие волосики в носу, как паутина — красиво очень.       После этого Чимин с ним два дня не разговаривал. Но что поделать - он художник, он так видит. В качестве извинений Чонгук нарисовал абстракцию, где в темноту льется мягкий приглушенный свет, освещая тонкие шелковые нити. На выставке картина так и называлась: «Дыхательные пути». Кураторы и преподаватели одобрительно кивали, а Чонгуку снова пришлось бегать от своего хена по всему кампусу.       Вот какой Чимин хороший друг — простил. И даже помог витающему в облаках Чонгуку найти квартиру, когда стипендия на проживание в общежитии закончилась. Хосок тогда как раз съехал от родителей после очередного скандала и хотел сэкономить, разделив арендную плату.       Чимин был уверен, что всё сложится наилучшим образом. Даже странно, что ему раньше не приходило в голову познакомить своих друзей. Он хоть и учится на финансиста, но в людях разбирается — эти двое непременно должны поладить.       Следовало заподозрить неладное, когда они договорились встретиться в керамической студии, где Хосок вел детскую группу. Чонгук посмотрел на измазанного глиной Хоби так, будто это ожившая девушка с жемчужной сережкой, и продолжал пожирать того глазами весь вечер, когда Чимин их усердно знакомил, следил, чтобы они друг друга не вспугнули своими творческими порывами и сливочными усами от выпитого капучино.       А затем, когда Хоби-хен, лучезарно улыбнувшись, попрощался и упорхнул по своим делам, побрякивая десятком брелоков на сумке, Чонгук повернулся к Чимину и громким шепотом заявил на все кафе:       — Ты его нос видел?!       Всю дорогу до кампуса Чимину пришлось выслушивать восторженный монолог о прекрасном аристократичном носе Хосока, о его прекрасных, удлиненных «как фасолинки, нет, как капли воды! Нет-нет, как элементы из мандалы!» ноздрях.       И если от Чонгука это было весьма ожидаемо, то кто бы мог подумать, что Хосок позвонит ранним утром (у этого хена совершенно безумное расписание, и он каждый раз искренне удивляется, когда ему сонно бурчат в телефон, что не все, мать его, встают в пять утра, чтобы заняться йогой), и так же увлеченно будет рассказывать:       — Как ты посмел так долго скрывать его от меня? У него такой нос — королевский нос! А кончик такой милый, как будто, когда его лепили, скульптор взял да и отрезал его леской. Такой плоский, квадратненький, идеальная посадочная площадка для бабочки. Или поцелуя…       Тут до Хоби дошло, что его заносит не туда, и он смущенно замялся.       — В общем ты… это… передай ему мой номер, и мы договоримся с ним обо всех деталях.       Ладно, Чимин немного погорячился, когда жаловался на носообсуждение, не так всё и плохо. Наоборот. Это было лучшим показателем того, что из них выйдут превосходные сожители. Будут по вечерам друг друга лепить и рисовать, болтать о своем творческом, а Чимин будет заходить в гости и радоваться своей сообразительности. Всё будет прекрасно, не так ли?       ***       Чонгук влюбился.       И это было очень неудобно.       Не потому, что хен на три года старше, уже закончил учиться и работает в студии. Три года — не слишком много, да и сам он не чувствует себя ребенком, чтобы такого смущаться. И не потому, что хен, возможно, любит девочек — это точно не так, он даже вскользь у Чимина выспрашивал.       Неудобным было любить — вот так, с бабочками в желудке и покалыванием на губах, — потому что они были соседи.       «И что с того?» — можно было бы спросить. Чимин вот спросил, но он хоть и умный — в любви ничего не понимает.       А то, что Чонгук заселился в квартиру Хосока только потому, что Чимин за него попросил, он хоть и живет здесь уже два месяца, а все равно гость, которому самый лучший на свете хен сделал большое одолжение. Что же он подумает, если Чонгук возьмет и полезет нагло целоваться?       — Ничего такого, — ответил Чимин на этот риторический вопрос, — подумает, что нравится тебе.       — Он и так знает, нам же хорошо вместе!       Все сложно и очень запутанно — Чонгук не может это объяснить словами. Должен быть закон, запрещающий влюбляться в соседей, потому что результат — противоестественный.       Влюбленные должны съезжаться после того, как возникли чувства, но никак не до. Надо уже любить, чтобы стерпеть чужие грязные носки, немытую посуду, занятый в самый нужный момент туалет.       Вот только с Хоби-хеном ничего этого не было. Он идеальный, как и его нос. Встает рано, собирается тихо, следит за чистотой, как фея уборки, лучше Чонгука знает, где его любимые трусы и когда ему пора выбегать на работу. Злится, правда, когда Чонгук разбрасывает ботинки у входа, но его легко задобрить обнимашками и вкусным ужином.       Хоби-хен такой тактильный! Его можно везде трогать и нюхать, с ним так уютно и комфортно, как будто они всю жизнь так жили. И с ним так весело играть на приставке, не то что с Чимином, который не совсем понимает, в чем тут смысл, если оно не настоящее. Хоби — крутой противник, он тоже готов идти по головам ради победы, и он еще круче, как союзник, их команду никакие зомби не остановят.       Хен орет как ненормальный, вскакивает от каждого резкого звука, но такого снайпера во всем киберпространстве нет.       После курса про китайское искусство Чонгук нашел точное сравнение. Они как две уточки-мандаринки, которые вместе плывут по течению. Как два слипшихся пельмешка. Вот тут Чонгук и начал подозревать, что Хоби-хен, конечно, крутой бро, но хотелось бы, чтобы стал большим, чем просто бро.       К такому бро можно засунуть руки под свитер, чтобы согреться о теплый живот, но если бы бро был не бро, то руки бы полезли туда по совсем другим причинам.       Все было так идеально, что до Чонгука очень долго доходило, что чувства у него больше не дружеские. А когда понял, что он хочет, чтобы они стали уточками другого сорта, то совсем запутался. Как же он может признаться в чувствах к хену, если они соседи? Как же они жить будут дальше, если хен не чувствует то же самое?       А он же точно не чувствует, иначе сказал бы. У него честный хен, говорит, что думает.       Вот и приходится тихо страдать.       ***       Хосок тоже влюбился. Правда, сразу.       Чонгук ошибался, когда думал, что он всегда говорит, что думает. Не всегда. Если думает, что мысли неправильные, то оставляет их при себе, пряча за улыбкой.       Нет в мире человека без тараканов в голове. Человек один, а тараканов всегда несколько. Получается, что на планете как минимум двадцать один миллиард мысленных вредителей. Неудивительно, что все идет вкривь и вкось. Остается только радоваться тем случаям, когда человек побеждает в неравном бою.       Так вот, насчет хосоковых тараканов. Они у него особые: их цель — защитить его от плохих поступков. Звучит заманчиво, правда? Поэтому Хосок так часто идет у них на поводу.       Дело в статусе, в положении, в деньгах. Кто старше? Хосок. Чья квартира? Хосока. У кого больше денег? У него (а если позволить себе воспользоваться семейным капиталом, то он вообще зажравшийся мажор).       Хосок слишком много раз был целью и свидетелем превышения полномочий, использования денег и власти в корыстных целях. И он боялся, что Чонгук воспримет его чувства, как попытку воспользоваться своим положением. Или, что еще хуже, согласится на что угодно из благодарности. Они хоть и свободные продвинутые люди, но феодальное прошлое пока прочно сидит в днк и в принятых условностях.       Звучит глупо?       Чимин тоже так сказал.       Но он же не сидит в голове у Хосока, не он днем и ночью строит баррикады, то защищаясь от полчища тараканов, то плечом к плечу с ними заметая обратно в подсознание яркие, полыхающие чувства.       К счастью, хоть тараканы и могут выдержать ядерную атаку, любовь посильнее будет. Особенно когда ее объект — твой сосед, который постоянно маячит перед глазами, ходит по кухне в одних штанах и смешных полосатых носках, своими измазанными в угле пальцами пачкает холодильник и столешницу. Особенно, если, извиняясь, он уменьшается в два раза, заламывает пальцы и смотрит своими огромными глазами так, что самому хочется извиниться за то, что расстроил.       Живя в одной квартире с Чонгуком, приходится быть честным хотя бы с самим собой: он Чонгука любит, любит с первой встречи, и похоже, будет любить до самой смерти. Потому что он такой один на всем свете, он создан быть его второй половинкой, с симметрией, как у слепленного на гончарном круге горшка.       Получается, нужно потерпеть и дождаться, когда Чонгук станет взрослым, богатым и независимым. Тогда можно будет за ним поухаживать без угрызений совести.       Жаль только, что дать четкое определение вышеперечисленного тараканы отказались.       Вот и жили бы в одной квартире два влюбленных идиота, страдая в одиночестве в своих спальнях, если бы не Чимин. Всем бы такого друга. Он действовал просто и четко. Дано уравнение: один влюбленный идиот плюс второй влюбленный идиот разделить на миллиард тараканов и умножить на умного Чимина — равно чрезмерное количество пива с соджу и горячий секс. Ах да, еще нужно возвести в степень красивые носы.       Все сложилось наилучшим образом. Пришел, напоил, бутылочку покрутил, поцеловаться приказал (в рамках игры отказываться неприлично), прожужжал над головами тайное заклинание и незаметно свалил.       А на следующее утро (было уже за полдень, но это детали) ему позвонил Чонгук и осипшим голосом счастливо прошептал:       — Хен… кажется… кажется, мы с Хоби-хеном теперь вместе.       Ну разве не счастливый конец?       Пусть теперь живут припеваючи, как и раньше. Только теперь руки и губы могут не удерживать. Ночи теперь они проводят в одной кровати, а сексом, конечно, они занимаются не только в ней. Творческие же натуры — идей что и как у них много.       И пусть носами трутся, как эскимосы на севере, и позируют друг для друга, и вымазываются в краске и глине и… наверное, Чимин слишком сильно радуется за них, что-то мысли понесли его не туда.       Вот только радоваться пришлось не слишком долго.       ***       Хосок, видимо, его не любит. Или любит, но недостаточно сильно. Нет, скорее не любит. Или любит только как друга, с которым у них теперь классный секс.       Чонгук запутался. Но что-то явно не так.       Он ведь знал, что неправильно сначала жить вместе, а потом начинать встречаться — это ненормальный порядок, невозможно проследить нить развития отношений. Ведь, по сути, ничего не изменилось, ну, кроме секса.       А как же ухаживание? А подарки?       Чонгук изо всех сил пытался показать хену свою любовь: цветы покупал, просил у флориста подобрать самые романтичные послания на языке цветов. Заказал для него килограмм дорогущей особой глазури для керамики, подарил сделанный на заказ набор брелоков и туфли из новой коллекции Луи Виттон. Они, правда, были подделкой. Но Чонгук нищий студент, он старается как может.       Хен радовался всем подаркам, пищал от восторга, обнимал и целовал, но сам ничего не дарил.       Может, это он на туфли обиделся? Нужно было на настоящие накопить?       Нет, хен не обидчивый и не гордый. Раз не дарит, значит, не любит. Не хочет радовать и напоминать каждый день (или хотя бы раз в неделю), как он счастлив, что они нашли друг друга.       От этого так больно и сяк больно, что он даже Чимину долго рассказать не мог, что его гложет. Ведь могло все же быть так, что это он недостаточно старается, что он просто пока не заслужил любовь хена. Он же взрослый, опытный, ему наверняка не то что бренды дарили, сто процентов у него где-то есть подаренный Феррари.       Хоби-хен просто не любит хвастать деньгами предков и делает вид, что он такой как все. Но он же принц, и добиваться его нужно соответственно.       И все же… Как бы он ни старался, приходится смириться с тем, что хен его не любит.       ***       Получалось, что тараканы были правы. Зря Хосок их проигнорировал. Тараканы всё видят и всё знают, намеки схватывают на лету, а он так опрометчиво опрыскал их инсектицидом и с разбегу нырнул в свои чувства. Которые Чонгуку и даром не нужны.       Он так старался! Приходил с работы пораньше, чтобы приготовить ужин, хотя сам готов просто заварить рамен, смотрел с ним все эти мерзкие ужастики, от которых хочется блевать, водил его в студию и разрешал даром лепить всё что душе угодно.       Режим сна ради него нарушил!       Перестал ругаться за беспорядок в ванной!       Ходил с ним в Лотте Ворлд кататься на той страшной пиратской лодке!       Отменил встречу с бабушкой, чтобы отметить конец семестра!       А Чонгук так и ходит — поникший, дерганный — и смотрит так, будто Хосок его щенка утопил.       Совсем ему не уделяет времени, носится по своим делам: то всю ночь рисует на кампусе (хотя можно было бы и дома), то с друзьями гуляет по выходным, как будто Хосок ему совсем не нужен.       Ответ может быть только один: Чонгук его не любит. Хуже того, чувствует, что Хосок им пользуется, а значит, каждый раз касается его только потому, что боится, что иначе его вышвырнут на улицу. Или… (тут тараканы устроили целый перформанс, показывая картину за картиной, как в театре кабуки)… или Чонгук не умеет отказывать друзьям и не хочет отказывать, чтобы не обидеть своего хена.       Нужно найти удобный мост и броситься с него в реку. Так он точно решит все проблемы.       Про мост — это он подумал сгоряча, напившись в одиночестве и всю ночь блуждая вдоль Хангана. Разумеется, умирать он не собирался. У него столько планов, столько амбиций. Но Чонгуку нужно было все объяснить, сказать, что он ему ничего не должен, и Хосок как-нибудь переживёт свое разбитое сердце.       — Вот и правильно, — вещал ему по телефону Чимин. Судя по звукам, он грыз карандаш в попытке решить сложное уравнение, — поговорите, как два взрослых человека, выслушайте друг друга, что вас тревожит и пугает, и вы обязательно все решите.       У Чимина была стойкая уверенность в разумности своих друзей, а еще в том, что сплетничество — один из самых мерзких пороков, иначе он бы сразу рассказал им, что каждый из них думает и чувствует в адрес другого. Он твердо был уверен, что раз у него самого голова на плечах имеется, значит, она должна быть и у тех, кого он выбрал в друзья. А из этого выходило, что и у них логическая цепочка должна была выстроиться следующим образом:       недопонимание —>                   честный разговор —>                               разбор проблемы—>                                           понимание —>                                                       секс на всех поверхностях —>

            мир, дружба, жвачка.

      Поэтому он выключил звук на телефоне, чтобы не отвлекал, и вернулся к домашним заданиям.       А зря.       То ли виной всему гормон стресса, то ли не выветрившийся алкоголь. Может, недосып, страх и обида. Можно все свалить на злобных тараканов. Так или иначе, когда Чимин выключил компьютер и решил заскочить в гости к друзьям, рассчитывая на то, что прервет их в неловкий момент и посмеется над тем, как поспешно они одеваются, он застал совсем другую озвучку.       Он стоял, застыв перед закрытой дверью, и слушал доносящиеся из-за нее крики.       — Я для тебя совсем ничего не значу, да? Тебе плевать на меня!       — Это мне плевать? Да ты каждым своим поступком доказываешь, что я тебе не нужен!       — Ты мне совсем не доверяешь! Не слышишь меня! Превращаешь в бесчувственного монстра!       — Я думал… думал, ты меня любишь… а я… я такой идиот! Видеть тебя больше не хочу!       — Хочешь свалить? Да я сам уйду, не буду раздражать своим присутствием!       Вроде все слова понятны, а смысла все равно в них никакого нет, даже не важно, кто из них что говорит. Как будто они не по-корейски орут, а на языке гоблинов, или, точнее, тараканов.       Чимин собрался постучать и прервать этот безумный фарс, но тут послышались шаги, дверь резко распахнулась и на пороге возник Хосок: волосы растрепаны, на ногах разные ботинки, губы стянуты в узкую полоску.       Чонгуку, видимо, он казался разозленным, но Чимину было ясно, что их хен еле сдерживает слезы, держит себя в руках, чтобы не навредить своими якобы лишними чувствами.       Сам Чонгук появился вслед за Хосоком, размахивая огромным горшком, в котором только расцвели желтые нарциссы.       — И свои любимые цветочки не забудь! Глиняная ты башка! — заорал, срываясь на слове «любимые», и с размаху, вспоминая свои дни в школьной баскетбольной сборной, швырнул горшок в цель.       Хосок согнулся, уворачиваясь от снаряда, и тот врезался прямо в лоб Чимина, где в ускоренном темпе решалось уравнение. Не дорешалось. Для Чимина внезапно наступила темнота.       ***       — О боже, хен! Мы убили его! Убили Чиминни-хена!       — Гуки, дыши спокойно, все хорошо, с Чимином все будет нормально. Вот, приложи к шишке замороженные пельмени. Подержишь? Молодец. Посиди с ним, хорошо? Я схожу подмету там.       — Хен… мне так жаль… твои цветочки… и ваза… ты же сам ее сделал… я такой ужасный… убил хена, и цветы, и вазу…       — Тихо, тихо, всё хорошо, иди сюда…       — А как же подмести, а лед…       Как еще до Чонгука донести, насколько Хосок любит его, раз забывает и о грязи в прихожей, и о том, что у лежащего на диване Чимина, видимо, будет сотрясение мозга, отбрасывает все тревожащие его мысли, лишь бы успокоить своего Гуки, обнять, поцеловать за ушком, забыв об обиде, утешать и обещать, что он — самый-самый лучший.       Чимин не сильно разозлился на них. Идиоты, чего еще можно от них ожидать? Пришлось только изменить своим правилам и доходчиво объяснить двоим, что сидели перед ним на коленях, глядя в пол и сцепившись руками, о языках любви.       — Это формула такая, понимаете, заковыристая очень, с каждым неизвестным ведет себя по-разному.       Чонгуку надо, чтобы его баловали всякими милыми мелочами, а иногда подарками подороже — это на праздники. Когда он тратит заработанные кровью и потом деньги на любимого человека, он доказывает, насколько тот дорог ему, но ему в голову не пришло, что для Хосока всё обстоит совершенно иначе.       Хосок привык, что деньгами пытаются откупиться от чувств: чем дороже подарок, тем дольше его будут игнорировать. Для него подарки — нелюбовь. Он говорит о своей любви временем, самым ценным, что у него есть, отдает его любимому, позволяет тому распоряжаться ресурсом так, как ему будет приятней. Будет делать то, чего боится, если Чонгуку это нравится. Откуда ему знать, что для Чонгука любовь всегда ждет дома и никуда не денется? Гуку не кажется, что время настолько ценно, что и оно — подарок.       Люди не так сильно отличаются от математики, раз это Чимин все понял и так доходчиво объяснил. От финансиста до психолога — всего один шаг.       И свел, и помирил, и проследил, чтобы дальше у них все было хорошо, — просто гений.       Это он сам так про себя думал. Но легко разруливать чужие проблемы, со стороны разбирать схемы и решать задачи. Чужие языки любви на нормальный корейский перевести легко.       Но что же будет теперь, когда его угораздило влюбиться в студента по обмену из Японии, в хмурого и молчаливого Мин Юнги, который смотрит из-под черной челки и бурчит на смеси корейского с японским:       — Чимин-сан, мне это не нужно, держи, — и бросает на его кровать новую часть суперпопулярной манги, которую везде уже раскупили.       Нос у него, как сказал Чонгук, как миленькая булочка-кнопочка, и его ноздри с чиминовыми хорошо сочетаются.       Может, это Знак?              

***