Между делом

Давайте-ка предположим, чем бы мог заниматься юный император в свободные свои часы? Разумно было бы подумать, что, скорее всего, весь свой досуг он тратит на дела дворцового характера. Отчасти это правда: когда он взошёл на престол, подобных дел было бесконечное количество, Николай порой боялся, что они не закончатся. Из-за этого поначалу и было сложно править, но император наш был человеком умным и решительным. Возникающие у народа вопросы и негодования рассматривались постепенно, и явно уж не в нерабочие часы. А остаток дня, как оказалось, он обычно проводил в компании весьма интересной творческой личности.

***

Глаза с пылким интересом бегали по всё сильнее затягивающим строчкам. Это было поистине чарующе, наравне с самыми непостижимыми удовольствиями: стиль его письма уникален, слог завораживающий, пусть в местах и грубый, сюжет увлекает, а все действия и решения персонажей заставляют душу трепетать от восхищения. Николай был полностью погружен в черновое чтиво. Он был глубоко польщён тем, что Александр практически всегда приносил свои работы ещё в черновом, самом первом варианте его беспорядочных мыслей, успевших схватиться за перо и попасть на бумагу. Типографии Пушкин отдавал переписанные, более чистые записи под печать. Он уже вдоволь наслышался о том, что его черновики слишком трудно разобрать, а в готовых изданиях он нередко встречал то, что будто специально не должно было попасть на глаза публике; именно поэтому черновые варианты отдавались только Николаю. А тот был только рад: кажется, императору нравилось плавно очерчивать своими голубыми очами небрежно быстрый почерк, пытаться понять ход мыслей поэта и рассматривать его редкие почеркушки, спрятанные по углам листа. Иногда Александру казалось это чем-то интимным. После прочтения они часто обсуждали написанное. Один из них начинал разговор, а второй заканчивал. Чаще всего первым выступал Николай, когда в порыве нахлынувших эмоций и чувств мог на выдохе выронить лёгкое «это восхитительно» или «очаровательно». Поэт тихо хихикал, задевая каким-нибудь саркастичным «что, не понравилось?». Николай улыбался красиво, отвечал «о, разумеется нет». Эти колкости веселили нутро, подогревали огонёк озортсва и заряжали атмосферу. Это было похоже на флирт, где каждый из них мог дойти до крайностей и сказать что-то слишком пылкое, пошлое, но никогда этого не делал. Оба осознавали границы, оба чувствовали их и не решались стереть. Однако, было ведь что-то в этих долгих, изучающих друг друга взглядах, двусмысленно бросанных с острого языка фразочках, неожиданных и случайных комплиментах на мягком французском, правда? – Неужто Вы храните все главы «Онегина» у себя? – с тихим смешком спросил поэт. Николай, до этого задумчиво бродивший по просторной комнате, остановился неподалёку от книжной полки, где стоял Пушкин. Он изогнул бровь, вопросительно смотря на мужчину. – Почему бы и нет? Мне нравится порой перечитывать последние главы перед выходом новой. Это освежает память, к тому же, продвигает продажи. Многим захочется купить ту книгу, которую читает сам император, не так ли? – Не нам с Вами говорить о продажах, мне вполне хватает той прибыли, которую я получаю. Однако, я весьма польщён, – Александр благодарно улыбается, возвращаясь к обзору имеющихся у властителя книг. Почему-то до этого они не особо вызывали у него интерес, но когда тот краем глаза заметил одно из своих произведений, внутри появилось желание осмотреть и остальные. – К слову, говоря о новой главе.. Я практически дописал её. Быть может, на следующей неделе Вам посчастливится прочитать. – Буду с нетерпением ждать, – Николай улыбнулся, облокотившись на близ стоящий стол. Тонкие страницы книги зашуршали под ловкими пальцами. Выглядело так, будто он что-то искал: перебирал бумагу, быстрыми глазами перескакивая с одной строки на другую, затем ставил книгу обратно, брал новую, и так повторялось по кругу. Император увлечённо наблюдал за мужчиной, рассматривая хорошо сложенную фигуру. Кажется, спортом Александр не особо увлекался, и тем не менее, имел очень даже красивое, стройное тело. Но больше всего взор Николая привлекали его тёмные, пышные и на вид невероятно мягкие кудри. Ему не часто удавалось встретить подобные даже среди самых великолепных дам, а потому они сильно манили. – Ладно я, но неужели Вы позволяете себе читать подобный бред, который только позорит нашу литературу? L'esprit est insondable, – о, так, вот оно что. Он и правда пересмотрел практически половину книжной полки, только ради того, чтобы сказать ему это? Николай усмехнулся, понимая, что по сути, это именно так. – Вам не нравится? – Для Вас крайне оскорбительно читать подобное... чтиво. Это даже хуже того, что пишу я, – Александр хмуро поставил очередную жертву его упрёков и жалований на цензуру, на полку. – Вы ревнуете, что я читаю не только Вас? – снова усмехнулся император, навскидку осмотрев свои книжные имения. Знал бы Саша о том, что это далеко не все книги во дворце, стало бы от того его негодование сильнее? Наверное, он понимал это, бесился только из-за тех книг, что стоят в кабинете у Николая. Наверное, даже не заметил, что его произведения находились на отдельной полочке, а рядом с ними не стояли другие авторы. – Я бы не сказал, что это похоже на ревность, – после недолгой паузы, ответил. Поэт снова обратился к шкафу, продолжив "проверять книги на подлинность". – Неужели? – Я уверен. Шёпот быстро перелистывающихся страниц расходился по комнате. Пару раз Николай даже боялся, что тот безжалостно порвёт бумагу, якобы "случайно", и о, какое совпадение, только в раздражающих его тонкую душевную организацию романах. Несмотря на это, его детское поведение вызывало у императора довольную улыбку. Сашенька его, эмоции свои не особо контролировал, если вовсе себя не ограничивал в них, что очень интересовало сдержанность во всём Николаевскую. «Противоположности притягиваются», не так ли? – Вы когда-нибудь мечтали побывать в Греции? – император, до того стоявший у стола, решил сменить своё местоположение на более близкое к Александру. Тот не заметил: был сильно увлечён литературой. Интересно, будь у него жена, поэт бы также был заинтересован только в своих стихах, игнорируя намёки и прикосновения женщины? – Греция? Мне удалось прочитать несколько поэм и стихотворений, вроде бы даже пару каких-то романов от греческих писателей. Думаю, античная культура весьма завораживает, она интересна с эстетической точки зрения и общекультурной. Авторы оттуда люди не дурные, кажется, им даже есть чем думать. Греция хороша, боюсь только, что добираться до неё окажется проблематично, она находится куда западнее нас, – во время его рассуждений, Николай преодолел уже довольно приличное расстояние, практически вплотную подойдя к поэту. А тот, развернувшись к императору, был почти не удивлён, но смотрел с недопониманием, до смешного глупо моргая. – Соглашусь, Греция и правда хороша. Николай с юношеским заворожением протянул руку, мягко касаясь ладонью чужих бакенбард. Длинные пальцы с упоением перебирали мелкие кудри у лица, забираясь выше. Мужчина напротив лишь наблюдал за действиями другого, хмурясь от непонимания. С такого расстояния император мог во всей красе видеть восхитительные тёмные кудри, трепет ресниц поэта и его влажные розовые губы. Океан глубоких императорских очей жадной волной омывал мужчину, он любовался его приятными мягкими очертаниями, подолгу задерживая взгляд. Сам Александр был польщён тем, что эти голубые глаза не могли оставаться на одном месте слишком долго, словно не терпелось рассмотреть каждую черту лица писателя. – Incroyable beauté,– завороженно проговорил Николай, так, будто сейчас он читал какой-нибудь черновик Пушкинский. – Это Вы обо мне? – Догадайтесь, – наклонился ближе. Казалось, что его бесконечное терпение начало медленно, но верно уходить от хозяина, и тот вот-вот сорвётся в порыве эмоций, как при прочтении стихотворений. – Вы не ответили на мой вопрос. Поэт на долю секунды растерялся. Это в очередной раз вызвало умилительную улыбку на царском лице. – Это дело я предпочитаю доверить судьбе. Если мне суждено оказаться в великой Элладе, значит я буду именно там, если же нет, увы. Грезить о непостижимом я нахожу странным, – Александр показательно облизнул засохшие губы. Нередко проскакивала мысль такая, что подобное он вытворял слишком часто, из-за чего у императора сформировалось мнение, что тот всегда их увлажнял, когда испытывал чересчур много эмоций. Эта его привычка будто специально была создана для Николая, которому из раза в раз нравилось украдкой заглядываться на чужие уста. – Вот значит как, – улыбнулся властитель. – Не сомневайтесь. Губы в нетерпении прижались к сухим устам напротив. От неожиданности император вздохнул, приоткрыв рот. Судя по всему, он не планировал заканчивать их дискуссию так быстро. Хотел наслаждаться этим тянущим, наэлектризованным напряжением, расстягивая удовольствие от их близости словно мёд. А Пушкин наоборот: внутри него всё пылало, ему чужды казались их эти длинные разговоры, ведь хотелось здесь и сейчас, и желательно побыстрее. Кажется, они всё-таки стёрли границы, нарисованные ими же. Александр медленно его целовал, осторожно, несмотря на свою суетливость несколькими секундами ранее. Кто знает, быть может, за такую проделку его завтра поведут на эшафот и шею огладят черствой верёвкой? Сейчас он ходил по восхитительно тонкому и хрупкому льду, позволяя себе такую вольность, где каждый шаг мог стать решающим, и не церемонясь, Пушкин будет поглощён холодом океана и стремительно пойдёт ко дну. Это, безусловно, пугало, но он не желал отступать, к тому же, было бы уже слишком поздно. Он мог только догадываться, насколько глубоко дно под его ступнями. Николай, в свою очередь, отвечал также осторожно. Про себя отметил, что Сашины губы очень приятно целовать, как если бы тот был женщиной. Он запустил ладонь в темноту кудрей, аккуратными пальцами играясь с теми, будто влюблённая девчонка, наматывая локоны на фаланги. О, как же давно император грезил об этом. И кажется, он совсем не беспокоился о последствиях, о своей репутации. Когда поэт понял это, он смог облегчённо выдохнуть в губы мужчины, ластясь к его ладони, словно брошенная дворняжка. Питал надежду, что этот момент останется только между ними, не смея разрушить мнение о каждом в обществе. Комнату тем временем наполнял забавный звук от поцелуев. Сквозь тонкие ткани рубашки Александр почувствовал горячую ладонь, вальяжно опустившуюся на его талию. Выпрямившись, он что-то неразборчивое промычал в губы напротив. Чувствовал так отчётливо, как эти дьявольские пальцы сжимают рубашку, властно притягивая ближе. Николай совсем не церемонился. Было ощущение, что он только и ждал этого. А он правда ждал. Так странно преданно, с самой их первой встречи только и лелеял мысли о том, чтобы этот свободолюбивый поэт остался на подольше, может, даже на всю ночь, Николай не будет против. Языком тот провёл по уже не чужим устам, позволив себе попытку углубить поцелуй. Пушкин вздрогнул, осознавая, в какое русло тот направлял их. Его рука мягко легла на императорскую грудь, отталкивая того от себя. С причмокивающим звуком, те отстранились. Властитель смотрел на него глубокими блестящими глазами, дышал прямо в открытый рот, от чего внутри всё пересохло. Мужчина сглотнул, ощущая жар от прилившей к его щекам крови. – Je crois qu'on est un peu accro, – точно удар в поддых. Император сощурил взгляд, облизнув губы. – Peut-être, – с нескрываемой досадой ответил Николай. Он понимал, что продолжать бесполезно, и желаемого результата он не добьётся. Тем не менее, он ни о чём не жалеет. Улыбнувшись, перевёл внимание на книжный шкаф, что до того так облюбовывал Сашенька. – Помнится, Вы упрекали меня в том, кого я читаю. Не подскажите, какие именно произведения Вы имели ввиду? – Да, конечно, Ваше величество.