Заполненность

Второй этаж, четвертое слева окно, по счету пятая парта, одна пара глаз. Низкая девушка, короткая стрижка, лучшая ученица в школе. Информации не так много, чтобы можно было бы сделать какие-то выводы. Тридцать седьмой раз за полтора месяца она глядит на нее из окна, и тридцать шестой того, как она отворачивается сразу же, стоит только объекту наблюдения обнаружить ее. В этот раз краснеют ее щеки. Если память не подводит, то это двадцать первый раз. Девушка невзначай кладет подбородок на руку и притворяется искренне заинтересованной уроком физики. На вторую минуту притворство исчезает, как и тот самый румянец. Теперь она действительно внимательно слушает лекцию, активно что-то записывая в тетрадь. Удивительно, видимо, решила не хватать все стереотипы об отличниках, обгоняющих школьную программу. А может там было что-то новое из того, что она уже знала. Но ей все равно. Эмма снова игнорирует эти странные действия и возвращается к работе, обрезая шипы на цветах. Звук секатора успокаивает, а падающие лепестки интересуют ее намного больше. К собственное удивлению, в этот раз наблюдение за своей персоной совершенно не беспокоит ее, хотя первую неделю все это заставляло нервничать. Или там была не только девушка…

***

Время обеда. Девушка заместо столовой зачем-то выбралась в школьный сад и пристроилась около кустиков гортензии, максимально тихо и аккуратно открывая и начиная поглощать свой обед. Первая ложка, пятая. Она слушала ее чавканья вплоть до прибытия еще одного человека. На девятой ложке он окрикивает ее звонким голосом с хрипотцой и предлагает составить ему компанию за великим изобретением человечества — столом. Он потешается, хихикает, как маленький мальчик. Кажется, это кто-то из учителей. Девушка недовольно бурчит, но все-таки выбирается из своего укрытия мелкими шажками и плетется с контейнером с едой к ухмыляющемуся мужчине. Он что-то спрашивает, она отвечает. Пару секунд, и ее «обида» за раскрытие проходит, сменяясь вовлеченностью в диалог о какой-то ерунде. Эмма не может понять, заумная ли она или слишком глупая, поэтому просто решает вернуться к работе, даже не пытаясь вслушиваться. Ничего полезного. Восемь раз девушка все-таки украдкой поглядывает, как она поливает одну из клумб.

***

Все рабочие недели школьный охранник бесповоротно лезет к ней. Кажется, именно его взгляд тогда так ее беспокоил, просто она никогда не обращала должного внимания. Он предлагает какие-то сомнительные вещи и не теряет надежды, что она хоть чем-нибудь ответить ему. В этот раз он откуда-то прознал о ее деле шестилетней давности и теперь грозится обнародовать его, если она не согласиться. У него неплохие отношения с директором, и девушка точно потеряет так трудно найденную работу, если она направиться с этим к нему в кабинет. Насколько его слова блеф, — она без понятия. Директор действительно перекидывался с ним парочкой фраз за рабочую неделю, но они никогда толком не говорили об их взаимоотношениях. Разделить постель. Встречаться. Стать секс-партнерами. Он не может толком дать этому правильное название, продолжая лепетать невесть что, пока Вудс стоит на месте и сверлит взглядом пол. В голове крутятся сотни мыслей, из которых примерно половина желание послать его куда подальше, а другая врезать, что есть мочи. Выбить ровный ряд немного желтых зубов, выдавить глазные яблоки, расцарапать все лицо, вонзить висящие на поясе садовые ножницы прямо в живот и покрутить пару раз для большей профилактики. Проглотив вставший в горле ком, она еле как выдавливает из себя приветливую улыбку, соглашаясь на столь заманчивое предложение. В конце концов, она не может потерять это убогое место из-за такого пустяка. Она же женщина, а значит все равно рано или поздно обязательно легла бы под мужчину. Просто этот момент наступил чуть пораньше и совершенно не по ее воле. Подумаешь. В этот раз взгляда девушки здесь не было. При каждом ее шаге она слишком отчетливо чувствовала, как ножницы в чехле отбивали четкий ритм об ее бедра.

***

Неприятно и странно, — вот как она бы описала свой «первый раз», так сильно романизирующихся в большинстве рассказов, неважно, выдуманных или реальных. Осознать, что прямо сейчас в нее входит часть человеческого тела, которая есть только у мужчин, достаточно тяжело. Этот орган кажется ей чем-то неправильным. Длинное кожаное «нечто», обвитое венами, и с сморщенной более темной верхней частью. Может, дело было только в экземпляре, доставшейся ей, а может у всех мужчин то, что ниже пояса выглядит настолько… инородно для нее. От малейшего возбуждения оно мигом поднимается и превращается уже во что-то, отдаленно напоминающее деревянный кол. И теперь он имеет полное право снова и снова протыкать им ее тело, в попытке достичь разрядки, ради собственного удовлетворения. Не из-за инстинкта оставить после себя потомство, осеменив самку, нет, всего лишь собственный каприз, не носящий никакого смысла. Третий использованный презерватив с вязкой белой жидкостью внутри, что мог бы подарить ей ребенка в животе. Наверное, за это она могла только поблагодарить его. Уж лучше детские капризы взрослого самца, а не паразит внутри тебя, что спустя месяцы станет таким же человеком. Странно. Все слишком странно. Она не способна понять совершенно ничего. Сорок четыре статьи об советах семейной жизни никоим образом не совпали с этой ситуацией. Никаких предварительных ласк, никаких осторожных подготовок, никаких выбивающих из-под ног нежностей или того, что в обществе считалось «нормальным». Новая вскрытая упаковка. Он натягивает эту резинку и медленно входит в нее, ощущая, как ее внутренние стенки сжимаются от напряжения. Входит и выходит, наращивая темп, что-то шепчет о том, как же ему хорошо. Пару мгновений спустя помещение наполняется мерзкими звуками натирая плоти и его собственным голосом, сочащимся нескончаемым удовольствием. Он рад, он счастлив, он долбится в нее, словно бы последний раз, хотя понимает, что это, возможно, и навсегда. Несмотря на чужую плоть внутри себя, внутри ощущалась все та же пустота.

***

Девушка вернулась с какой-то научной конференции, на которую уезжала на пару с тем учителем, с которым она обедала. Сегодня, как обычно, сходила на все уроки, в шестьдесят седьмой раз спрятала за руками покрасневший кончик ушей, и помогла с документами куратору класса. Бегала по коридорам с этими бумажками, словно бы пчелка в улье. Быстро наступил вечер. В школе остались лишь парочка учителей и психолог. Закончив со всей работой, девушка слишком уж медленно побрела через школьный сад к главному выходу, кидая взгляды из стороны в сторону, словно бы что-то ища. Или кого-то. Вудс не знает, что на нее нашло, но все-таки решила впервые подойти. — Ты что-то ищешь? — Эмма говорит не слишком громко, но чтобы она точно услышала ее, и для большего эффекта, также аккуратно кладет руку ей не плечо, невесомо, почти не касаясь чистой белой блузки. Хорошо, что сегодня перчатки не грязные, иначе бы мог бы случиться казус. Она заметно вздрагивает, все-таки напугавшись столь внезапного внимания. Оборачивается и замирает на месте, глупо уставившись на нее. Только сейчас, стоя перед ней, садовница замечает, насколько же у них приличная разница в росте, хотя Эмма и сама была не очень высоким человеком. По сравнению с миниатюрной школьницей она без проблем могла походить на какого-то великана на фоне последней. А шапка действительно нелепая, никоим образом никак не сочетается с идеально выглаженной школьной формой. Минута молчания. Пушистые ресницы подрагивают, уголки губ дрожат. Еще пару секунд и Вудс решает отступить, так и не дождавшись какой-то менее глупой реакции и хоть какого-то ответа. Шатенка тяжело вздыхает. — Видимо, я ошиблась, прости за беспокойство, — Эмма убирает свою руку и уже хочет вернуться к работе, но ее быстро перехватывают обратно. Ее хватка слабая, кажется, что ей и усилий прилагать не надо, чтобы высвободиться из нее, но она послушно оборачивается обратно, ожидая. — Здравствуйте, мисс Вудс. Я… я давно наблюдаю за вами и… — ее фамилия, произнесенная этими губами поистине странно ласкает слух. Чувствуется словно какое-то приятно тепло. А про наблюдение Эмма знала и без этого, активно подсчитывая все разы. Зачем? Даже сама не знает, это в каком-то роде интересно и помогает в случае чего, отвлечься. — Я всегда хотела сказать вам, как люблю… ва-… Шатенка смотрит более пристально. Девушка перед ней сглатывает ком в горле и все-таки заканчивает: — Ваши работы! — она опускает свою руку обратно и неловко хватается за край блузки, нервно сжимая и сминая ее. Эмма поднимает одну из бровей, с немым вопросом уставившись на покрасневшую от чего-то девушку. Бедняжка, видимо, действительно очень стеснялась признаться в этом. Конечно, вряд ли даже ее одноклассники хоть когда-нибудь интересовались, куда же пропали все сорняки с их сада. Почему теперь они без проблем могли бы засесть в палисаднике на перерывах и посплетничать об бессмысленных вещах. — В смысле, ваши цветочные композиции… Просто садовник до вас и сорняки-то не всегда вырывал, а с вашим приходом территория школы стала по-настоящему ухоженной и радующей глаз. Конечно, многим здесь все равно, но я не из их числа! Как и учитель Бальза, как и парочка моих одноклассников, еще я знаю ребят из другой параллели… В общем, я просто хотела поблагодарить вас за ваши старания и сказать, что все это не зря! — пять секунд после окончания речи. Эмма стоит и чувствует, как на ее лице расцветает улыбка. Она такая широкая, что, возможно, кому-то даже может показаться неискренней. Действительно. Девушка перед ней снова паникует и еще больше покрывается румянцем. Лицо, уши, шея, может даже кончики пальцев. Сто пятьдесят три, семьдесят восемь, тридцать шесть, один. Внутри какое-то странное подобие эйфории. Хочется протянуть руки в ответ и обвить хрупкое тело, прижимая к себе. Нет, это странно, поэтому Эмма остается на месте. — Спасибо, — все, на что ее хватает. Счастье от искренней похвалы ее трудов затуманивает сознание. Наконец-то, ее работа, ее старания, огромная часть ее жизни, а не ее тело. Конечно, ведь перед ней была девушка, с которой теперь очень сильно хотелось подружиться. Милая, ухоженная, умная девушка, у которой никогда не появиться желание проткнуть ее мясным колом.

***

Его поцелуи мокрые, почему-то всегда есть какое-то желание использовать язык. Огладить ее нёбо, верхний и нижний ряд зубов, попытаться переплести собственный язык с ее. Получая отказ, — всегда тянет холодные руки. Неприятно. Он исследует ее тело, как любопытный ребенок, слюнявя и трогая все на своем пути. Зачем-то мнет грудь, играется с сосками, гладит плоский живот и оглаживает бока. Всегда что-то шепчет около-томным голосом на ухо, хватая зубами ее мочку. Те самые ласки из статей. Такие инфантильные, все еще направленные исключительно на лишь его удовольствие, ибо от каждого действия мужчины ей хотелось только побыстрее почувствовать внутри мясной кол. Быстрее. Чем быстрее он войдет и удовлетворит себя, тем быстрее это закончится. Теперь та нормальность казалось фальшивой. Очень хочется поспать.

***

Трейси Резник — имя девушки. Имя преданной поклонницы ее работ. Она знала о нем и до представления от нее из уст любящих похвастаться успехами учеников преподавателей, но теперь девушка представилась ей лично. Все правильно, весомо, да просто нормально, что ли. Трейси теперь не смотрит украдкой из-за кустов, а подходит к ней поболтать, до уроков, на перерыве и после. Их темы обычно крайне нейтральны: Слухи о ремонте классов на пятом этаже, увольнение учителя по физкультуре из-за проделок какого-то парня, внезапное отключение воды и следующие за ней закрытие туалетов. Руководство явно не хочет повторения одного давнего неприятного случая. Все такое невинное и будничное. А потом Резник решает поделиться приключившейся с ней неприятной историей. — Я довольно часто использовала один кабинет для занятий. Конечно, с разрешением от заведующего и под надзором от учителя Бальзы, хотя он чаще всего без проблем оставлял меня одну и уходил по своим делам. В тот день он оказался почему-то закрыт на ключ, причем внутри явно кто-то был. По звуку сдвигающихся парт поняла. Я решила не рисковать и сразу пойти разбираться, хотя пришлось все равно ждать из-за школьного собрания. Пришла к учителю Бальзе, все объяснила, а тот с хохотом говорит, что да, было такое, дал ключ ученикам для работы над проектом. Просто так! Без согласований, без личного надзора, мало ли что они там за «проект» задумали выполнять, особенно передвижениями парт. Не сказать, что я какой-то параноик, но мало ли что. Год назад кто-то из таких же любителей «выполнять задания в запертом кабинете» парту из окна выкинул! Я схватила учителя и потащила его к охраннику за запасным ключом. Вообще не зря! Девушка демонстративно подняла руки вверх и внезапно для себя же протяжно зевнула. Заалели щеки, Эмма улыбнулась. — Я-я извиняюсь! Плохо спала сегодня. Так вот… Когда мы все-таки пришли с ключом, и я мигом открыла дверь там… Боже, как это вообще нормально описать… Трое учеников из параллельного с моим классом, почти полностью голые… Прямо в кабинете! В школьном, мать его, кабинете! — второй ругательство из ее уст звучит все еще непривычно. — Я и сказать ничего не успела, учитель сразу прикрыл мне обзор и выпроводил подальше, а потом и вовсе домой. Попросил, мол, не рассказывай пока никому, я все объясню. Хорошо, я ушла, вернулась на следующий день и потребовала объяснений всему этому недразумению. Что же, первым его ответом был очевидный «пубертат». Ну, да, конечно, дотерпеть до дома не судьба другим. Вторым он начал плести про консервативных родителей, что полностью против всего этого, оттого мальчикам и пришлось импровизировать. Ага, в школьном кабинете, в котором они еще умудрились кровью наследить. О банальных лубриканте и контрацепции сто процентов и не слышали, а уже подобное вытворяют… — Там была кровь? — улыбка полностью исчезла. Ее взгляд потускнел, но Резник, все еще увлеченная своими возмущениями, не заметила это. — Действительно, мерзость… Девушка искренне поддакнула.

***

Пирсон перебирает ее волосы, зарывается в них руками, пытается массировать голову, а затем зачем-то невзначай принюхивается. Лепечет что-то про ее новый шампунь, восхищаясь и хваля Эмму за выбор. В последнее время из его рта сыпется все больше комплимент, словно мужчина решил прислушаться к идеальной методичке по ухаживанию за девушкой. Почему-то это произошло уже спустя огромное количество раз после того, как он решил, шантажируя, трахать ее. Руками он надавливает на лопатки, плечи, пытается сделать какое-то подобие массажа, продолжая описывать, как прошел его очередной скучный день. Вудс чувствует, что левый глаз вот-вот начнет нервно дергаться. — Просто вставь, — «и закрой нахуй свой рот» — искренне хочется добавить, но девушка воздерживается, зная, что мужчина слишком обидчив на столь грубый подход. Как на зло, он продолжает свои нелепые ласки, переходя к розовым горошинам. Сжимает левую, оттягивает правую, снова она чувствует чужие слюни на собственной шее. — Тебе так не терпится? — наконец-то отвечает он ей. Эмме приходится легонько кивнуть и притвориться весьма «удовлетворенной» его работой, лишь бы все побыстрее пришло в действие. В отличии от ласк, в тело он входит резко и быстро наращивает темп. Толчки больше не ощущаются столь ярко. Мерзкие звуки от телесных жидкостей и трения тел не слышатся. Даже сопровождающие все это пошлые словечки словно бы отпрянули на задний план, оставляя девушку наедине с приятной тишиной. Да. Бессмысленное сплетение двух кусков мяса, за которым ничего не последует. Зачем ей волноваться о чем-то столь нормальном? В голове крутился лишь последний разговор с Трейси. Она прочитала в книжках о языке цветов. Азалия — женственная хрупкость, глоксиния — любовь с первого взгляда, камелия — восхищение, ромашка — юность. И еще пару десятков обозначений, о некоторых из которых даже такой знаток, как Вудс, впервые слышала. Как это мило.

***

— Мисс Вудс, позволите составить ненадолго компанию? — девушка отрезает секатором ветку куста. Оборачивается и недоверчиво смотрит на мужчину, потревожившего ее в самый разгар рабочего дня. — Мистер Бальза? — тот самый учитель из половины рассказов Резник. Какой-то экстравагантный, слегка безответственный, но всеми любимый преподаватель, с которым девушка проводила столько же свободного времени, сколько с самой Эммой. — И чем же я заслужила такое внимание? — Он самый, — отвечает на первый вопрос мужчина, утвердительно кивая и, как дополнение, демонстративно указывая на себя указательными и средними пальцами обеих рук. На лице одна и та же глупая улыбка. В принципе, да, он действительно соответствовал всем описаниям и слухам, о которых девушка слышала. — Я хотел бы поинтересоваться… — Вам что-то от меня нужно? — вот только его знаменитого лепетания перед главной сутью ей не хватало. У нее еще достаточно работы, тратить на хождение вокруг и около она не намерена. — Вы же достаточно близки с мистером Пирсоном? — на упоминании его фамилии секатор предательски ускользает из рук, падая на землю. Вот же… — К чему вы клоните, мистер Бальза? — она поднимает инструмент, встает с колен и смотрит прямо в глаза мужчине с подозрительными вопросами. Гематома под глазом выглядит болезненно. Странно, что уже который месяц она все еще не сходит, будто он намеренно каждый раз организовывает себе «обновление». — Понимаю, что лезть в чужие дела крайне некультурно, но у меня есть подозрения, что вы не слишком довольны насильственными действия в свою сторону. Я хотел бы сделать вам предложение по этому поводу. Эмма решила выслушать его.

***

Момент, когда никого не будет. Момент, когда всем будет абсолютно все равно. Идеальный, требующий тщательной подготовки, но все еще возможной. Ей всего лишь нужно дождаться его, продолжая играть всем довольную дурочку, что не подумает донести о нем хоть кому-нибудь. Всего-то нужно почаще выманивать зверя из своего логова. Чем больше — тем момент будет ближе. Все сможет закончиться по ее желанию. Она сможет сделать все, о чем так долго грезила в своих мечтах, и что ей снилось темными ночами. Чего бы она не пожелала… Кричер снова целует ее, старается наконец-то переплести их языки. Вудс с большим нежеланием, но поддается ему, наконец отвечая, потакая капризу. Она врет, притворяется, играет. Издает так желанные им странные звуки на каждое маломальское прикосновение, заставляет тело «дрожать от удовольствия», когда тот, забавляясь, растирает ее половые губы и болезненно сжимает клитор. Она краснеет от томных бессмысленных фраз, сказанных в порывах мужской страсти, вспоминая и копируя реакции Резник, когда та лицезрела ее новые композиционные решения. Она кричит от каждого нового толчка, изображая, что наконец-то ту самую заполненность, которую должна почувствовать каждая девушка во власти мужчины. Повторяет снова и снова, стонет все громче, воображая момент, когда она наконец-то оттолкнет его и схватит запрятанные на дне сумки любимые ножницы, чтобы отрезать его мясной кол. Затем схватит пару посадочных конусов и проткнет эти жаждущие лицезрения ее тела глазенки. Повертит их, упиваясь мерзкими звуками, немного напоминающими трение человеческих тел. Ей остается только дождаться, когда Бальза начнет выполнять собственный план и, в конечном итоге, даст сигнал и ей. Точно, Трейси же подарила ей новые перчатки. Нужно будет не забыть надеть их в тот момент.

***

Долгожданный перерыв. Эмма возвращается к своему шкафчику с личными вещами, чтобы достать бутылку воды, но отвлекается, обнаруживая поверх своей сумки белый конверт. Шатенка берет его в руки, лицезря глупенькую наклейку нарисованного гаечного ключа с глазками. Она осторожно отрывает ее и достает сложенный лист бумаги. Адресованное ей письмо от Резник. Догадаться можно было еще по наклейке. Почерк у девушки мелкий, но аккуратный, в отличии от тех же размашистых букв Вудс, за которые на нее всегда косо поглядывали при заполнении документов. В самом письме Трейси искренне и красноречиво благодарит Эмму за ее прекрасную работу, за все их разговоры и советы, что она успела ей дать. Девушка и сама отмечает, что все эти откровения выглядят внезапно и странно. Она же может подойти к ней в любое время и сказать тоже самое напрямую, но ей почему-то очень неловко. Нет, она знает, почему. Именно поэтому она и попросила в самом конце встретиться с ней в саду завтра после конца рабочего дня Эммы. Ей нужно сказать кое-что важное. Дочитав послание, девушка аккуратно вложила его обратно в конверт и кинула в свою сумку. Что-то ее очень беспокоило.

***

Любит. Трейси влюблена в нее. Резник наблюдала за ней с первого рабочего дня в этом рассаднике будущих ублюдков из-за влюбленности. Блядской влюбленности. Ее щеки покрывает румянец. Двести двенадцать раз? Ее коленки подрагивают. Не помнит… Взгляд метается из стороны в сторону. Прямо как перед их первой встречей напрямую. Она еще секунду мнет край юбки прежде, чем бросить какой-то бред о том, что дает Эмме время подумать над этим сколько ей удобно и убегает прочь, оставив шатенку одну. Наедине со всем этим. В голове бардак. Это признание выбивает почву из-под ног. По телу пробегают мурашки, напоминая о вчерашнем сексе с Пирсоном, когда он чуть ли не все ее тело вылизал под ее громкие липовые стоны. — Они все издеваются… — тихо нашептывает себе под нос девушка, медленно бредя обратно к школе, дабы побыстрее забрать вещи из раздевалки и вернуться домой. Около входа Бальза и Пирсон. О чем-то весело переговариваются. Первый, как всегда, чему-то ухмыляясь, второй же беспардонно ржет, отбивая по коленке рукой. Блять. Обернуться и направиться к заднему входу девушка не успевает. Ее персону быстро замечают и подзывают к себе для разговора. Нет. Нет. Нет. — Мисс Вудс! — их голоса перемешиваются, образуя крайне неприятную смесь. Хочется скривиться, послать, выблевать съеденный завтрак и обед. Но она снова лишь натягивает привычную улыбку и кивает, предпринимая отчаянную попытку проскочить мимо них и уйти. Конечно, знакомая лапища останавливает ее, вынуждая все-таки вступить в этот бессмысленный диалог, девяносто процентов из которого она будет лишь молчать и глупо хлопать глазами, исполняя роль послушной женщины. Ничего не стесняясь, Кричер по-собственнически кладет руку ей на плечо, незаметно поглаживая сзади большим пальцем. Бальза на секунду прищуривает взгляд, но быстро возвращается обратно к теме их разговора, расспрашивая охранника о новой системе безопасности, которую должны установить через пару дней. — Вообще начнут уже завтра, так что следующие два-три дня можно будет без проблем пронести бомбу и подорвать всех школьников к чертям, — он слишком громко ржет от собственной шутки. У Эммы словно уши закладывает. — Клянусь, никто даже не заметит. Она видит, как из его рта редко, но все-таки выскакивают капли слюны. Шатенка предпочитает сосредоточить взгляд на Бальзе. — Вот и нашлось, чем мне заняться на обеденном перерыве заместо проверки самостоятельных. Ловлю вас на слове, мистер Пирсон, — еще пара бессмысленных фраз, несущих себе лишь клоунский мотив, а затем до Кричера доходит, что он забыл занести документы о новой системы директору. Он что-то лепечет Бальзе, затем вульгарно шутит в сторону Вудс, быстро прощается и ретируется в здание, оставляя молодых людей наедине. Эмма искренне хочет один единственный раз последовать примеру мужчины и также зайти в здание за вещами, но ее снова останавливает уже Бальза. Слава Богу, лишь словами, и-то, не несущими в себе на самом деле цели остановить ее от задуманного. — Не переживайте, мисс Вудс. Пара дней, и сможете сделать с ним все, что будет угодно вашей душе.

***

Парочка дней казались ей слишком долгими. Просыпаясь утром, в мыслях уже крутилось навязчивое желание поскорее заснуть обратно, дабы «сегодня» сменилось на «завтра», став новым «сегодня». И чтобы в один момент это самое «сегодня» стало тем самым, в котором она сможет воплотить все свои замыслы. Степень ее раздражения резко подскочила, из-за чего притворяться идиоткой стало в разы сложнее и муторнее. Признание Резник никак не хотело покидать ее сознание. Когда Кричер целует ее, — она вспоминает неловко прикусанную губешку совсем мелким клычком. Когда Кричер оглаживает внутреннюю сторону ее бедер, — она вспоминает о неловко зажатом в руках куске школьной юбки, так пытающимся оттянуться еще ниже, хотя уже и некуда. Когда Кричер входит в нее и продолжает, не заботясь ни о чем, трахая ее, — она вспоминает нежные и невинные снова о любви с первого взгляда. А может, все действительно так? Стоит мужчине обильно кончить, Эмма сама отстраняется от него, даже не обращая внимание на отсутствие презерватива. Она пытается привести себя в порядок, пока Пирсон недовольно бурчит о том, что он, вообще-то, рассчитывал на еще один разок. Полностью игнорируя чужие возмущения, она выскакивает из душной каморки. Вокруг все еще суетятся люди из-за недавно погибшего школьника. Все выглядят крайне обеспокоенными и не знающими точно, как себя вести в такой ситуации. Самой же Вудс было абсолютно все равно. Прямо сейчас ей нужно было просто увидеть Трейси и сказать что-то. Неважно, что именно, просто убедиться в своих нескончаемых домыслах. Что, возможно, девушка могла быть другой. Может быть отсутствие мясного кола правда делает ее любовь настоящей? Она не нуждается в постоянном сношении, как Пирсон. Она… Она как она. Девушка. Нежная, хрупкая, такая ухоженная и милая. Девушка… Эмма никогда и не задумывалась об этом. Она знает ее расписание наизусть. Сейчас физкультура. Вудс быстро направляется к спортивному залу, ожидая окончания урока. Пара минут, не так уж страшно. Время летит незаметно. Сперва из открывшийся двери появляются двое мило щебечущих между собой парень с девушкой. Один донельзя высокий и худощавый, вторая такая же болезненно худющая, но уже низенькая и на костылях. За ними следуют блондинистый нездорово выглядящий парень и поддерживающая его за руку другая низенькая девушка в очках с толстой оправой. Школьники выходят один за другим, но среди них Вудс все еще не наблюдает даже намека на знакомую глупенькую шапочку. Замыкали цепочку два парня. Какой-то поникший шатен и еще один блондин, на этот раз в противовес своему другу слишком уж энергичный и не закрывающий свой рот. Ее взгляд цепляется за многочисленные бинты на нем. Что-то знакомое. Точно, один из друзей Резник. Около шести-семи раз мелькающий в ее историях. Парень рядом с ним, кажется, тоже. В подтверждение ее выводу, блондин, придерживая дверь спортзала, крикнул: — Трасса, ждем в столовой! Нелепое прозвище. О нем девушка никогда ей не упоминала. Может быть, стеснялась? Или оно появилось совсем недавно, вот она и не успела поведать о нем шатенке? Мальчики быстро скрываются из виду, снова оставив Эмму наедине с одиноким коридором. Она присаживается на небольшую скамейку за углом, продолжая ждать, когда девушка наконец-то выйдет. Неужели она настолько долго переодевается? Она слышит звук открывающийся двери от одного из многочисленных кабинетов. Слегка выглянув из-за угла, она видит выходящего мистера Бальзу. Он незатейливо смотрит на наручные часы, отсчитывая секунд пять, а потом мигом поворачивается обратно к двери кабинета. Одновременно с этим же наконец открываются двери спортзала. Эмма хочет побыстрее подойти к девушке, но, увидев ее внешний вид, остается на своем незаметном месте. Резник выходит вся растрепанная, в незаправленной рубашке и в помятых штанах. Этот вид никак не вязался с той аккуратной женственной школьницей, с которой она всегда мило беседовала во время перерыва. — Ты этим видом нового учителя по физкультуре соблазнить пытаешься? — закрывая кабинет, задал вопрос мистер Бальза. Он поворачивается и еще раз обводит взглядом все это растрепанное недоразумение. — Он тут уже пару недель, так что про новизну заявление спорное. Да и он, кажется, больше выглядит заинтересованным, когда с другим классом занимается, — ответила девушка, старательно запихивая выбившуюся из сумки спортивную форму. — То есть никакой измены, дорогая Резник? На этих словах его рука аккуратно оглаживает раскрасневшиеся щеки, а затем перехватывает из сумки ту самую нелепую шапку, успевая слегка коснуться талии, и натягивает ее на девушку. Оценивает картинку и удовлетворительно кивает, довольный результатом. Трейси не говорит ни слова, без проблем позволяя делать с собой подобные вещи. В голове Эммы что-то переклинивает. Образ милой девушки разрывается на части, перестраивая их в неправильное «нечто». Перед глазами эта нежная школьница уже развратно выгибает спину, подставляя свои филейные части преподавателю, маня его наконец-то прикоснуться, войти. Ногтями она впивается в собственную кожу, совершенно ничего не чувствуя. — Ну и ну, мистер Бальза, и как вам такой бред в голову пришел? Автоматы я только у вас и получаю, — чуть-чуть подумав, она уточнила. — У вас, у мистера Лападура, у мисс Бурборн, у мистера Лоренца, у мистера Бадена, у… — Понял-понял, как скажешь, — он кладет руку ей на плечо. — Вообще мне бы хотелось услышать твое мнение на один счет. Девушка вопросительно посмотрела в ответ. — Только если это не требует каких-то долгих размышлений. Меня просто Флориан с Маттиасом ждут, а еще я жутко голодная сама по себе. — Ты как считаешь, все ли в этом мире действительно заслуживают жизни? Резник демонстративно хлопает себя по лбу и тяжело вздыхает. В принципе, она подозревала, что учитель отрежет что-то подобное. Он словно бы издевался над ней каждый раз, когда интересовался «ее мнением», задавал исключительно философские вопросы, зная, как она не любит этот предмет. — Зависит от ситуации человека, знаете. Если он ничего не сделал в этой жизни полезного и со всеми вел себя, как полный мудак, мешая, — то, возможно, не особо-то и достоин. Но обычно такие стопроцентные злодеи лишь в фильмах бродят. Почти всегда даже у самого ужасного поступка может быть какая-то подоплека. Конечно, оправдания она не дает, но поможет, наверное, лучше понять, почему конкретно этот человек «такой». Тогда уже и сомнения появятся по поводу «недостойности». — А если человек безнадежный высокомерный нарцисс, искренне уверенный, что ценность его вещей в миллион раз превышает ценность человеческих жизней? — Тогда его просто стоит изолировать от общества в принципе, пока дел не натворил. Обменявшись еще парой фраз, Резник наконец-то убегает к друзьям в столовую, оставляя Бальзу и Вудс, о присутствии которой девушка так и не узнала, одних. — Через два дня. Старый бесхозный сарайчик около северного крыла. Внутри под коробками есть вход в подвал. Все оборудование целиком в вашем распоряжении, — сказав это, мужчина с довольным видом направляется следом за Трейси на обед.

***

«Дорогая Трейси, прости, что настолько долго игнорировала тебя после признания. Мне действительно нужно было время, дабы все обдумать. Но сейчас я готова дать тебе свой ответ. Буду ждать себя в саду в северном крыле после уроков. Искренне твоя, Эмма.»

***

Она просыпается от ужасной головной боли. Открыв свои глаза, странный калейдоскоп разных узоров пропадает, сменяясь беспросветной темнотой. Пошевелиться не выходит, она чувствует, что руки и ноги чем-то прикованы. Кажется, это ремни. Они неприятно натираются ее кожу, явно оставляя нелицеприятные следы. Но это меньшее, что прямо сейчас должно было волновать девушку. Она без понятия, где находится, и почему прикована в принципе. Кажется, ей пора бы начать паниковать, но она сдерживает себя, пытаясь хотя бы разобраться в ситуации. В воздухе витает странный вонючий запах, похожий на гниль. Неприятная пульсация в районе виска никак ей не помогает. Был обычный день. Ну, насколько день может быть обычный в школе, в которой относительно недавно кто-то умер? Перед занятиями она обнаруживает письмо в своей сумке и, поняв, от кого оно, дрожащими руками вчитывается в написанные строчки. В конце чуть ли не взрывается от нахлынувшего счастья и торопиться в раздевалку, чтобы переодеть ее мешковатые штаны в милую юбку, аккуратно покоившуюся на самом дне. Блузка, к сожалению, успела помяться, так что приходится сверху надеть кардиган, от которого тут же становится невыносимо душно. Рановато, но ей все равно. Она вприпрыжку топает обратно на занятия, игнорируя ироничные высказывания Брэнда по поводу ее внешнего вида, и начинает с нетерпением ждать окончания занятий. Наконец, досидев последний урок, она мигом хватает вещи и, даже толком не попрощавшись с друзьями, рванула со всех ног в сад в северном крыле. После… Наступила темнота. — Хорошо спалось? — выбивает ее из размышлений знакомый голос. Хочется прямо вздохнуть с облегчением, слыша такие любимые и родные нотки, пусть и фраза в такой ситуации из уст мисс Вудс была весьма своеобразной. — Мисс Эмма?! Это вы?! Боже, я так рада! Вы не знаете, где мы находимся и почему здесь так темно? Да и то, что я связана… — чужая рука на ее животе заставляет вздрогнуть от неожиданности. Девушка была настолько близко к ней, а она и не заметила? — Трейси, сперва я задам тебе пару вопросов. — Мисс Эмма, я вообще-то связана и… — неожиданная пощечина не дает ей договорить, выбивая из колеи. — Что все это!.. Еще одна. И еще. Ее щеки горят, стремительно наливаясь кровью. Пульсация становится только сильнее. В какой-то момент голова начинает кружиться. — Это был не вопрос и не просьба, дорогая. Сперва я хотела бы услышать, сколько еще ты планировала притворяться передо мной утонченной леди, когда сама на самом деле щеголяла в помятых обносках? — последнее, возможно, лишь преувеличение. Но из головы все никак не хотели выходить старые вонючие штаны, которые он сотни раз заставлял ее стаскивать с него. — Обманула. Ты меня обманула. Водила за нос сперва липовой похвалой, а затем и в доверие втерлась, лишь бы трахнуть. — Мисс Эмма, я всего лишь хотела понравиться ва-… — Закрой рот, — все желание выслушивать неправдоподобные оправдания мигом пропало. Она не зря притащила сюда и ее. Наконец комнату озаряет свет. Какое-то мелкое помещение, она, оказывается, лежит на столе, и два примерно таких же стоят по разным углам. Несколько полочек со странными предметами, которые даже осмотреть нормально не удается, потому что уже видимая женская рука перехватывает ее лицо и больно вдавливает щеки. Знакомые глаза смотрят на нее с нескрываемой ненавистью и странной жаждой. Чего — узнать она боялась. Тело дрожит, Резник все еще даже предположить не может, как оказалась в такой ситуации всего лишь из-за своего желания казаться лучше в глазах той, кто ей нравился. На глазах наворачиваются слезы, она всхлипывает, решая еще раз попытаться вразумить девушку, но замолкает, когда перед глазами предстает лезвие. Сдерживаться уже не выходит. — Нет, нет, нет! — она пытается выбраться из крепкой хватки, пусть это и максимально бесполезно. — Прошу, не надо! Еще один удар, на этот раз кулаком в нос. Жгучая боль отдается по всему телу, головная боль в сознании вмиг отходит на второй план, сменяя свой фокус. Она чувствует стремительно бегущую струю крови из поврежденных сосудов, дышать становится сложнее. Резник плачет, но шатенка игнорирует это, поддевая ее одежду ножом. Она разрезает все эти тряпки и слишком аккуратно стаскивает с нее, оставляя в итоге девушку полностью голой. Холодно, по телу бегут мурашки. — Какая же ты грязная, — Вудс зачем-то трогает ее грудь, осторожно гладит тонкую бледную кожу, словно бы пытаясь что-то найти. — Видимо, действительно хорошо подготовилась, раз скрыла все следы. Струя крови все незатейливо ползет ниже и ниже, в один момент остановившись лишь в яремной ямке. Эмма наклонилась ниже и припала ртом к солоноватой на вкус нежной коже. Она оставляет один засос, затем второй и лишь на пятнадцатом отстраняется, дабы разглядеть свою работу. Как же вульгарно. — Вот теперь ты больше похожа на меня, чем на него, — она дотрагивается до вставшего от холода соска и гладит его, чувствуя чужую дрожь. — Ого, ты тоже тут чувствительна? А он никак не отреагировал, даже когда я припала губами. Лишь заорал, стоило мне немного надкусить. Резник ничего не понимает и, честно, не особо горит желанием понимать. Лишь снова всхлипывает, заставляя этим тяжело вздохнуть Вудс. — Один орал и умолял меня прекратить, вторая просто бессмысленно ревет без конца, — она снова хватается за нож, заставляя девушку под ней биться в истерике. — Да не так уж это и больно, не волнуйся. Она прикладывает кончик ножа к горлу, прямо к впадинке с каплей темной крови и, чуть обмакнув в ней лезвие, медленно повела его к правой ключице. Кожа без проблем протыкается даже от столь легкого нажатия, соча сквозь себя многочисленные алые бусины. Резник продолжала бесконечно лить слезы, будто пытаясь смыть ими этот ужас, но у нее ничего не получалось. Все это лишь заставляло Эмму все больше раздражаться. Она откидывает детский ножик в сторону, скрываясь за одной из полок. Чем-то странно шуршит, а потом возвращается с массивными садовыми ножницами, которыми до сего момента девушка обрезала только кусты. — М-м-и-с… — Эмма подставляет указательный палец ко рту зареванной Трейси, намекая в очередной раз той замолчать. Уже нет смысла что-либо говорить, нет смысла умолять, Эмма уже все решила для них обеих и намерена выполнить свои намерения, не смотря ни на что. И если Резник продолжить мешать ей, то эта «прелюдия» будет оттягивать момент истины все дольше и дольше. Момент. Два стальных лезвия без проблем проходят сквозь кожу в углублении между ребер. Трейси кричит, закатывает глаза и чувствует, что вот-вот отключится, но развернувшийся прямо внутри нее инструмент, по ощущениям перекрутивший все что только можно, заставляет ее оставаться в сознании и бесполезно кряхтеть и закатывать глаза от этой агонии. Эмма вынимает ножницы, приложив чуть больше силы, любуясь открывшемуся виду прекрасной цветочной композиции. На собственное лицо попадает чужая жидкость, вызывая воспоминания об обильно кончавшем на нее мужчине. Ее передергивает, внутри словно что-то снова расцветает. Улыбка сияет как никогда ярко. Все еще такая же неестественная и будто бы фальшивая на вид, но это не так. — Ну-ну, все содержимое прямо на виду, и не стыдно тебе, Трейси? — она обводит рану по краям, вырисовывая надкусанными ноготками причудливые узоры. Тело под ней все еще подрагивает. — Точно же! Я чуть не забыла о своем подарке тебе в благодарность за перчатки. Кстати, прости, что делаю это не в них, я их, к сожалению, запачкала еще с ним… Шатенка наклоняется и заглядывает под стол, чему-то бесконечно умиляясь. Снова неприятный звук ножниц. — Смотри-и-и! — она вертит перед полузакрытыми глазами Резник чем-то странным. Какая-то продолговатая штуковина, напоминающая колбасу. Одна ее сторона была красной и какой-то разворошенной… В еле работающем мозге что-то щелкнуло. — Спорю, ты сотни таких повидала? А я только этот. Член. Чей-то отрезанный член. Вялый, похожий скорее на залежавшийся кусок мяса. Тошнит. Ее ужасно тошнит. Мерзкий кроваво-мясной и тухлый запах ударят в нос. Она хочет выблевать все, включая собственные раскрытые внутренности. Вудс, словно бы чуть-чуть сжалившись, обрезает сдерживающие ее ремни и даже помогает присесть сквозь ужасную боль и выблевать остатки еще не переварившегося как-то завтрака, перемешанного с кровью и слезами. — Аж расплакалась, стоило увидеть нечто столь знакомое и любимое, да? — никаких сил просто нет. Вялое изуродованное тело без труда падает в чужие объятья, полностью принимая власть над собой. Заметив краем глаза что-то очень сильно похожее на труп мужчины прямо под столом, на котором она лежит, все чувства в один миг пропали, сменившись странным смирением. На секунду показалось, что она чувствует от этого всего какое-то подобие наслаждения. Изощренного, болезненного, неправильного. Она понимала, что Эмма это сделает и с ней. Вудс нежно положила ее обратно на холодный стол и припала своими губами к ее, даря ей поцелуй с ужасным металлическим привкусом. Шатенка слизывала алые капли, и аккуратно дотрагивалась до всех оставленных ей ранок, смотря на то, как Резник после этого шипела и дергалась. Озорство накрыло ее. Девушка ухватилась за более мелкие, обычные, ножницы, лежащие на столике рядом, и насадила на них мужской орган. Плоть крайне трудно прорывалась сквозь ткани и мышцы, но, в конце концов, свой глупенький замысел она воплотила. Чуть-чуть полюбовавшись своей мерзотненькой картиной, она огладила получившейся игрушкой нежные бедра девушки, а затем, раздвинув ножки, без промедления ввела член внутрь Трейси, сразу же наращивая темп. Было туго, было неудобно, словно бы девушка до этого и не трахалась никогда, а сочившаяся из вызывающей дырки кровь будто вопила о статусе истинной девственницы, этакой непорочной девы, которую Вудс посмела принять за потаскуху. Нет, точно нет. Эмма залезает на стол и садится между ее ног, активно вдалбливая в чужую вагину мясную игрушку. Она хватает кожу на бедрах, царапает ее, шлепает, прокручивая в голове все старые воспоминания. Останавливается на пару секунд, чтобы перекинуть ее ноги себе на плечи и продолжать вдалбливать, в такт покачиваясь бедрами, словно бы этот отрезанный член был ее собственным, настоящим продолжением порочного тела. Пять минут, восемь, да сколько угодно — она перестала считать еще в момент, когда вырвала Кричеру второй ноготь на парой руке, а затем, предаваясь ностальгии, засунула ручку своего секатора тому в зад. Ее пробивает смех. Она вытаскивает ножницы с членом и откидывает их подальше, скидывает чужие ноги обратно, нагнувшись, впивается зубами в оставленную ей глубокую рану. Словно зверь, отрывает зубами кусочек и заржевывает, смакуя этот поистине отвратный вкус. Трейси больше не кричит. Ее руки безвольно свисают, а глаза закатаны настолько сильно, что виден один лишь белок. В нос ударяет легкий аромат мочи. — Ой, как же так, — Эмма берет девушку за голову и вертит из стороны в сторону. Оттягивает веки, тянет за щечки, что-то лепечет, веселясь, а потом, понимая, что Резник все-таки последовала за Пирсоном, грустно вздыхает и ложиться всем телом на чужое. Она утыкается носом в ее шею, пытаясь уловить хоть какой-то аромат, помимо этих зловонных ноток человеческих тел и аммиака, но ничего не выходит. Эмма еще пару минут обнимает свежий труп, после чего аккуратно слезает со стола и берет женское тело на руки. — Тяжеленькая, — Вудс слегка улыбается, присаживаясь вместе с Резник около валяющегося на полу тела Кричера. Его рот странно перекошен, живот полностью выпотрошен, а задний проход полностью в крови, перемешанным с дерьмом. Такой вонючий и гадкий, рядом с ним еще и рвота Резник, но даже так она все равно старается подтянуть и его поближе к себе, пусть со школьницей на руках это крайне проблематично. Перебирает сальные волосы, затем возвращается к красивому нежному золоту, обмазанному собственной кровью. Красивые. Сейчас эти оба кажутся ей такими красивыми и невинными, что хочется прижать еще ближе. Так она и делает. Пирсон покоится под ее левым боком, прижатым разинутым ртом к груди, которую он так любил когда-то ласкать. Трейси же прямо на коленках, прижатая еще ближе к ней. Эмма целует затылок, рукой ласкает внутренние органы, пытаясь угадать, до чего же каждый раз прикасается. Все равно правильного ответа не знает, а подсказать ей, увы, девушка уже не сможет. А ей и все равно. Прямо сейчас она их любит именно такими, какими они есть. Грязными, порочными, отвратительными мешками с мясом, но родными. Обнимая два тела, она наконец-то почувствовала, что заполнена.