Шелкопряд

Он слышит как трещат его ломающиеся кости. Он чувствует, как кровь поднимается по горлу вверх. Он хочет сплюнуть её, но ему не дают этого сделать, нанося удар прямо в губы. Ногой. В тяжёлых ботинках с железной подошвой, носком и пяткой. У каждого кто его сейчас избивает–мальчишки лет 12-13-ти–есть такие. Они спецально отыскали металолом, расплавили его, нпшли подходящую обувь и сделали себе такие ботинки, только чтобы прийти и избить его. Стоит ли оно того? Найти его затолкать в безлюдный переулок забить ногами до смерти. Хотя, даже если бы они делали это на центральной площади, то за него всё равно никто бы не заступился. Он почти слышит как лопаются вены доставляя ему невероятную боль, он представляет, как крошаться его кости. И думает, чем он заслужил это всё? Стоил ли тот случайный ожог, который он оставил на руке одного из этих мальчишек когда они в очередной раз прижали его к стене, чтобы поиздеваться? Он же сразу извинился, как во все предедущие разы. Он всегда извинялся. Перед мамой, за то что появился на свет, перед обидчиками, за то что не достаточно почтенно разговаривал с ними, перед воспитателями, за то что... Да какая разница за что? И какая разница стоили ли затраты на сапоги времени и сил? Скорее всего у одного из них были ключи от кузнецы, или отец там работал, или они просто пришли и попросили и им не отказали. Конечно, не отказали. Каждый в этом городе считал его уродом, свалившемся им на голову ни за что. Даже родная мать, отрёкшееся от него, сдавшая в приют и уехавшая в другой город, подальше от своего позора. Он не замечает как мальчишки уходят. предварительно сплюнув рядом с ним, потому что боль затмевает все остальные чувства. Голова гудит так сильно, что пройди рядом с ним парад с музыкой и фейверками он бы не услышал. Он лежит и ждёт пока огонь, что горит в его теле залечит все раны на его теле. Не в душе. Пламя циркулирует в его организме смешиваясь с кровью, оно не даст ему погибнуть и за это он ненавидит его. Он проклинает свой дар, ребят избивших его, мать обрёкшую его на такую никчёмную жизнь, воспитателей в приюте, считающих, что он не человек, а кукла для битья. И наконец он проклинает себя. Себя он ненавидит больше всего на свете, за слабость, за тупость, за простоту. За всё. Он пролежит так до следующего утра. Только тогда он попытается встать, и да, действительно, ран как не бывало. Только кровь с грязью никуда не делись. Ему больно двигаться, очевидно кости срослись не правильно, но он идёт. Ему нужно вернуться в приют, чтобы... Он не знает, зачем ему туда возвращаться, но ему в любом случае некуда больше идти. Когда он приходит–поздним вечером–и натыкается на самую злую мучительницу из всех, что есть в приюте. Она сразу же ударяет его тяжёлой книгой по голове и начинает читать длиную нотацию о том какой он глупый, наглый невежа. И что он позорит их приют–было бы что позорить–и что он самый мерзкий ребёнок из всех, что она видела. Потом его отправляют в комнату, вернее, комнатушку больше подходящей для хранения в ней швабр и ведёр, чем для размещения детей. Его смеряют ненавидещим взглядом три пары глаз. Люди, которым приходилось ютится в данном помещении, были только рады найти того. Подходит к своей кровати, одергивает одеяло и видит там распотрошённую мёртвую крысу. Он пугается и отшатывается ближе к стене, но его тут же хватают за подмышки двое ребят. Третий же берёт животное и подносит к самым губал мальчишке, что сейчас весь тресётся и плачет от ужаса. Он не пытается вырваться–сил всё равно не хватит, не пытается звать на пмощь–его не услышат, а даже если да, то всё равно не помогут. Он просит прекратить, но ему лишь запихивают животное в рот. Зима сменяет лето несколько раз. Он не знает сколько точно, как и не знает какой сейчам год. Ему даже имя не удосужились дать, что уже говорить обучении таким базовым вещам, как читать и считать. Он подрастает и становится почти по локоть их тучной мучительницы, раньше он едва достовал до её пояса. В целом, он всё ещё выглядел просто ужасно; худой, будто скелет обтянули кожой, осунвшийся, с сальными волосами, отросшими до кистей рук, в грязной рубахе с штанами, которые стирались чёрт знает когда. Он учится управляться со своей силой, чтобы защищаться от нападок. Получается, честно сказать, скверно, но он не отчаивается. В начале из под его пальцев выходят только слабые искры, потом искр становится больше, и однажды у него в ладонях зарождается маленький огонёк. Совсем крохотный, но мальчик несказанно этому радуется. Он очень долго смотрит на него, будто в этом огоньке заключенна вся суть его жизни. А может, так и есть? Теперь он не прячется и не убигает от хулиганов, он огрызается и сам нарывается на драку. Может пока его дар не подчиняется ему бесприкословно, но этой капли сил хватает, чтобы зародить в нём надежду, что он может дать отпор. Его снова избивают, но теперь синяков на нём значительно меньше, и он даже оставляет на руках мальчишек пару крупных ожогов. И он, кажется впервые за жизнь, горд собой. Однажды бродя между рыночных прилавков, он краем уха слышит разговор о какой-то дилиграции или дилдригации, он так и не понял, но сам разговор запомнил. – Слышь, скоро дилигация из столицы прибудет, надо будет подготовится, чтоб не загребли.–шептал какой-то дядечка своей соседке. – Ой, ну зачем это надо?–женщина схватила себя за щёки и начала причиатать, качая головой.– Жили же так нормально, а тут проверки всякие дурацкие, ну зачем это? Может у нас что-то и неладно, но зачем лезть-то? Чужой монастырь–чужой устав, или как там было? Он морщится от её слов. Конечно, зачем решать проблему расспустившихся глав города, преступности и т.д? Можно же просто выбрать в качестве козла отпущения ни в чём не повинного ребёнка. Нужно отпустить и понять? Да вы хоть день жили так как он жил годами? В его жизни не было не то что каких-то плюсов, в ней вообще ничего не было кроме вечных побоев и унижений. Именно с такими мыслями мальчик покидает рынок, и желает этой тётке с гнилой душой и фруктами всего наихудшего. Но этот разговор вселяет в него надежду, если добраться до этой дилиграции или как там их, то может... Может ему повезёт и они заберут его из этого ужасного города? В столицу, о которой он ничего не знает, в другую страну, да пускай хоть в лесу бросят. Главное–подальше отсюда. Тогда он наконец вздохнёт спокойно, и попрощается со своей жалкой, никчёмной, наполненой одними страданиями жизнью. Он клянётся себе, что он выяснит день приезда проверки, доберётся до них и попросит их сделать хоть что-то. Если не забрать, то убить безболезнено. Вот только ничего не выходит, в день приезда дилигации его запирают в холодном подвале, где из источников отопления был только маленький огонёк, который исходил из рук самого мальчишке. – Н-ничего..в-сё хор-рошо.. Н-не получилось в этот раз..п-получит-ся в другой,–утешал он сам себя. Пускай по его венам буквально тёк огонь, он лишь немного отогревал мышцы, но никак не помогал против холода огромного подвала. Наверно, если бы мальчишка лучше справлялся со своей силой. А, возможно, это дряное пламя и впрям было проклятьем, от которого не было никакой пользы. Через неделю до него доходят слухи, что одна женщина сгорела заживо в собственом доме. – Она, вроде торговала овощами на рынке.–перешёптываются между собой мучительницы их приюта. Но мальчик их не слушает. Когда он достигает 15 лет–да, он научился считать–его выгоняют из приюта. На это имеется целых две причины:а)их приют только для детей младше 16-ти, б)он всем настолько надоел, что терпеть его ещё один год никто не собирался. Впрочем, он и сам там больше не был намерен оставаться. Но куда податься ребёнку, которого ненавидит весь город? Хотя городом эту дыру назвать сложно. Небольшой городишко с населением в пять сотен человек, обнесённый каменной стеной. Казлось, будто сюда согнали всех самых мерзких, подлых, лживых и плутливых людей со всего королевства. В Лучном–такое наименование носила это дыра–не было ни одного хорошого человека, значит не было ни одного счастливого. Что из этого причина, а что следствие парниша не знал, да и не то чтобы хотел узнавать. Но одно он знал точно–он вырвется отсюда. Он твёрдо решил, что все здешние твари носившие человечью оболочку никогда не дождутся его смерти. Они не достойны ни его слёз, ни крови, ни уж тем более смерти. Как только он научится управлятся с пламенем, то сбежит из этого города. Куда угодно. Туда где небо будет мягко-голубым, светлым и дарящим умиротворение. Где облака будут пушисты и теплы, где шелест травы и листьев будут нашёптывать ему успокаивающие слова, а ветер трепать по голове будто старый друг, на которого можно положится. Где все будут ему друзьями. Даже звёзды и созвездия, изредка одаривающие Лучный своим светом, ныне насмехающиеися над горем парниши, сверкая подолыми своих раскошных платьев. Даже эти отверстия оставшиеся от булавок в небе, смиренно преклонят свои гооовы перед ним освещая ему путь. Да, так всё и будет. Он ведь больше не маленький мальчик. И он больше не будет терпеть. – Если я вам так не нравлюсь, то придите и убейте меня!–смеялся он над тучными мужиками, выбежавшами за ним. Он украл мешок яблок у какой-то бабки, и сейчас мчался по тесным переулкам, расталкивая людей, пока за ним гнались охраники той самой женщины. – Надо было тебя прикончить в младенчестве!–кричит ему вслед один из них, когда парниша с ловкостью кошки взбирается на крышу и уже бежит по ней. Но тут в его голове что-то щёлкает и он оставляет мешок. Ставит его, а сам резко разворачивается и бежит на встречу мужикам. Спрыгивая с крыши, он призывает огненный хлыст. Оружие, котрое он научился создавать его совсем не давно. Принцип работы очень прост: обычный хлыст, только рассекает плоть не хуже острейшего клинка, оставля ужаснейшие ожоги. У парня как-то случайно получилось создать его, он просто подумал, что не плохо было бы иметь оружие, чтобы защищаться от диких зверей и разбойников, которые рыщут в поисках наживы, потому выход без сопровождения за пределы стен города строго запрещён. Всё это только по славам управляюющего города, но тем не менее. И стоило только подумать, как он появился у него прямо в руках. Исходил из его ладоней, грел как настоящий огонь, и опалял не хуже. Парень проверил на деревьях, а сейчас выпал шанс опробывать на людях. Хлыст рассекает кожу и плоть мужиков, когда проходится по их животам и рукам. Они стонут и кричат, повалившись наземь. Их раны запеклись и кровь не течёт, но учитывая в какое место пришёлся удар и здешнюю медицину они точно не дотянут до утра. Вид потрёпаных лаптей мальчика будет последним, что они увидят. – Надо было. И вот за то, что решили обречь меня на бесконечные муки, я вас убью,–тихо молвит парниша. Он стоит и смотрит на них несколько минут, пока вокруг скапливается толпа зевак. В его глазах нет ни наслаждения, ни радости, ни злорадства, только бесконечный холод и безразличе. Он закрывает глаза, бесшумно набирает в лёкие воздух и рысью взбирается на крышу. Хватает мешок с яблоками и бежит с запоедельной для человека скростью. Как молния, как ветер, как стрела летящая в сердце. Прыгает с крыши на крышу, надеясь, что не провалится. Всю свою "добычу" он складывает в новообретённом убежище. Это маленькая пристройка у самой окраины города, где находился дозорный пункт, вернее он и сейчас там находится, по документам. Просто власти города решили, что 20 парней, распределённых на 4 дозорные вышки не уберегут город от захвачиков. Тем более, что в оснавном "стража" там только пи́ла и спала. Потому пристройка, задуманная как инвертарнач, теперь служит временным пристанищем для безымянного парниши. Он отворяет дверь и проходит внутрь, скидывая мешок на пол. Обветшалые стены с дверью, укутаные ы многослойную паутину нагонют тоски и уныния, но парень не замечаеь этого. Он подходит к самодельному столику–если обломок деревянной крыши, соеденённый с тремя ветхими палками можно назвать столом–и берёт из мешочка высушенные ягоды. Забираясь по лестнице ведущей на вверх стены, задумывается:может просто взять и сбежать? И тут же отгоняет её. Нет, просто взять и ульзнуть после долгих издевательств, насмешек и унижений–трусость. Сколько раз ему говорили, что его существование‐ошибка? Скоро они убедятся в этом. Убедятся, когда будут смотреть как их родственики корчуются в агонии, а дома горят. Да, тогда он посмеётся. И никто из них не сможет ему отомстить, им с ними не тягатся, они знают, да и даже если захотеои бы, то зачем? Мёртвых местью не воскресишь, и дома не отстроишь. Ведь действительно, не легче тогда простить? Простить тех кто заламывали руки и кормили дохлыми животными? Нет, простить тех кто не способен ни на что кроме ненависти, потому что их не любили и они ны были любимы? И это по-твоему причина их простить? Это их оправдывает? Значит, лучше иэ просто заживо сжечь? Да, тооько тогда наступит настоящая свобода. Тогда они поймут, что совершили.. А если не поймут? Да и какая разница если будут мертвы? Парниша затыкает уши и зажмуривает глаза в попытке заткнуть не свои мысли. Он всё решил и менять ничего не будет. Всё спланировано: 16-го приезжает дилигация и он устроит ей такое фаершоу, сжёт дотла красивую налепь на лицах местных чудовиж, обножив все пороки этого дрянного места. И сбежит. Сбежит, скроется где-то в лесу, видневшемуся со скалы. Отыщет в его глубинах яму, нору по размером и уснёт, буквально срастётся с лесом, привратившись в холм. Такая судьба его ждала, он сам себе назначил приговор и сам приведёт его в исполнение. Он заглядывает в каменную комнатушку, в которой когда-то ютились 5 смотрящих. Стол посередине и две лавочки подле него. Ничего не изменилось. Сюда наведывались раз в год, а после того как сюда перебрался он, суватся сюда не смел не один умолишённый. Усаживаясь на лавку, хмурится от сильного скрипа. Вся мебель здесь настолько обветшала, что страшно её троготь–рассыпится. Даже его сделаные дендро-фикальным способом конструкции были надёжние. Финальная вылезка. Ровно в 12 он положит конец это унылой истории, и жизням нескольких сотен человек. Он выбирается из своего укрытия. И бежит на площадь. Он видел дилигацию и знает, что приезжает она не с оркестром в дорогих каретах, в каждой из которой по одному человеку, а маленькой группой в десять человек на обычное телеге и быстро и незаметно проверяют степень запущения. Не смотря на это, он точно узнает их, чтобы развернуть мощнейшую расправу прям у них перед глазами. Вот только он не учёл одного:чудища находящиеся тут, способны мыслить и состовлять планы. Его на секунду дизоринтирует вылитое на голову ведро ледяной воды, но он тут же приходит в себя когда ему по носу прилетает ударом. Облачённый в металические перчатки руки оставляют огромный синяк, но сейчас не время думать о нём. В руках возникает огненный хлыст и он рассекая воздух, пытается отогнать от себя нападчиков, однако те быстро отскакивают. Их четверо, а он один. На его стороне скорость, потому он, перепрыгивая через одного из них мчит к площади, там его встречают ещё одним ведром с ледяной водой и металической удавкой на шее с больно вонзающимеся мелкими шипами. Почему не продумал это? Эти сволочи не такие трусливые, оказывается. Хватаясь за железные перчатки, шипит и выворачивается, разогревает свою кожу, плюётся огнём–как ему кажется, на самом деле из его горла вылетают только крики с плевками. Ему под голенную чашечку прилитает пинок и он падает, но продолжает держать руки, прижигая чужие руки к варешкам. Кто-то орёт ему прям в ухо, ещё два десятка человек кричат, чтобы его не отпускали и добили наконец. Он хватает душащего его человека за щёку одной рукой и оставляет там ужасающий ожог, его отпускают, и он валится на колени в попытке отдышатся. Не давая оправится ему прилетает удар по носу–прям по синяку–отчего он орёт и срывает петлю с частичками кожи. Выпрямившись, бросается на падающего, хватая за шею расколёнными руками. Шум стизает, он в пылу сражение не замечает этого, но краем глаза улавливает их городничего рядом с людьми в чёрных костюмах. У них белые платки на шее и ужас на лицах–это всё, что он успевает увидеть прежде чем ему приходится удар по голове. И он теряет сознание под вопль мужика, чья плоть с кожей остались на его руках.