Анемоны

Свет софитов. Сцена серая, на полу лишь отблеск, блик на лезвии ножа. Воздух тяжелый, разряженный. Каждый вздох — оглушающий. Рот раскрывается, по коже спускается маленькая капля пота, выдающая напряжение. Строчка песни легким бризом слетела с губ, эхом разлетелась по огромной трибуне. Я пою песню, но в голове совсем иные слова: «Помнишь, как звучит шелест травы в саду?» «Помнишь звезды над ночным небом?» «Тот подарок, что я оставил тебе?» <Ты предпочёл уйти, но я знал, что так и будет, на моём лице играла улыбка, она кричала об агонии>.

Аромат дождя наполнил лёгкие. Капля упала в лужу. Одна. Ещё Одна.

Сырость, слякоть и зловония наполняли трущобы. Каждый день начинался одинаково: пробуждение, разведка в поисках еды, сон на старой газете, ночь, в которой слышно, как дождь бьёт размокший картон в качестве крыши. То был один из немногих дней, когда я был сыт. Мне удалось украсть немного еды у какого-то огромного красного монстра. Его клыкастая пасть пугала, но голод был сильнее страха. Правда уйти безнаказанным мне не удалось. Когда клыкастый взял меня за футболку, желая швырнуть на мостовые улицы с высоты многоэтажного дома, он поднял меня так высоко в небо, тогда я впервые так близко смотрел на звёзды. Меня бы ждала смерть тогда, я думал, что умру, прокручивая в голове всю свою жизнь, пока влага стекала по щекам из моих глаз. Но двое других инопланетян подошли к торговцу, что-то сказали ему, и он отпустил меня. Чудища схватили меня и долго тащили за собой. Бесполезно пытаться вырваться. Бесполезно просить ослабить хватку. Колени встретились с полом. В комнате, в которую меня притащили, было куча приборов. Меня привязали. Позже огромный экран рядом, точно такие же пойманные "питомцы". Смотрели как на товар, для них, покупателей, это был обычный аукцион. Потом помню застолье, неаппетитная еда, куча мерзких, жадных и грубых монстров. От их невежества скрипели зубы. Но я не мог ничего сделать. Затем празднество, букет роз, вместе с которым большой, солидно выглядевший, в этом своём пафосном, дорогом костюме, пришелец по имени Унша, показал меня своей жене. Увидев меня, она залепетала, рассматривая меня со всех сторон, как-то даже радостно. Никто никогда не проявлял такого внимания ко мне, я смутился. Ещё долго монстр любовалась мной и игралась, как с игрушкой, ей приглянулся не я, а мои глаза, в которые она смотрела с умилением и восхищением. То, что этот монстр мне тогда сказала, я запомнил надолго, как оказалось это значит: «Очаровательный человеческий детёныш». Дверь захлопнулась за моей спиной. Уже тогда я понял: «Жизнь здесь будет совсем иной». Там, в трущобах, я был свободен, настолько, насколько позволял старик, город. Здесь все пропитано тщательным контролем и слежкой, и дисциплиной. Металлическая решётка, воспитатели говорят, что для безопасности, на самом деле, наверняка, для того, чтобы держать нас в узде. С первых дней нас начали дрессировать. Учили петь. Заставляли проходить различные тесты. Поначалу они были нетрудными. Но чем дальше, тем сложнее. В перерывах между учебой мне позволяли выйти на улицу. Сад предстал обширной поляной. Всё такое яркое: трава, деревья, дома. Солнце слепит глаза. Солнце. Оно греет. Тепло. Удивительно и так хорошо. Дети объяснили мне, воспитатели — твои ровесники. Так я в первые познакомился с представителями своего же вида. Среди всех, весело игравших, людей я казался одинокой серой тучей. Мне было неуютно с ними, чувствовал себя отчуждено. Они знакомились друг с другом, играли и веселились. А я не знал какого это. Быть чьим-то приятелем, товарищем, другом. Мог лишь наблюдать со стороны, боялся подойти ближе. Мне было незнакомо их рвение держаться вместе. Каждый день вместо того, чтобы наслаждаться весёлыми развлечениями с ними, я шел к ручью и тренировал улыбку. Учителя сказали, что я должен уметь улыбаться как остальные. Но каждый раз, когда мои губы приподнимались, мне казалось, что этот жест скорее злой, предупреждающий о нападении, не желание проявления вежливости и доброты. Среди нашего коллектива был один мальчик, что не играл с другими. Что странно, ведь с такими красивыми светлыми волосами, что были словно противоположность моим эбеновым, и глазами, его вряд ли бы сторонились из-за внешности... Как меня. Он бы не привлёк моё внимание, если бы не плёл с таким усердием венок из красных цветов. Возможно, для той девочки, за которой изредка наблюдал из-за дерева. Когда ветер вырвал венок из его рук, он не побоялся побежать за ним в мрачный туннель, в котором невидно конца. Я видел, как он и длинноволосая девочка встретили монстра в том туннеле. Она выкрикнула его имя: «Тилл!» и закрыла рот руками, увидев громадное чудовище. Оно сожрет их не раздумывая, казалось для них это был конец. Но Тилл не испугался, он поразил меня своей храбростью, поднялся на ноги, взял подругу за руку, убежал с криком: «Мизи, вперёд». Уже тогда я понял, что хочу подружится с ним, он заинтересовал меня. Но я долго боялся это признать. Чем он так привлёк моё внимание? Чем он был настолько особенным, что вместо того, чтобы слушаться воспитателей, я пошел за ним? Только сейчас, спустя столько лет, я осознал, что в нем было то, чего не было во мне. Яркого и решительного протеста. Он был словно свежий ветерок за окном душной комнаты. Стакан лимонада со льдом под тенью дерева в знойный день. Кто бы не оказался рядом с ним каждый ощущал бурлящую в нем энергию. Он делал то, о чем я не смел и думать. Говорил то, что я, прикусив губу, стеснялся произнести. Всё, чего мне не хватало, было в нём. Жаль я был слишком мал и глуп, чтобы понять, что не стоит искать себя в другом. Со временем он стал моей зависимостью. Тот случай то и дело всплывал в памяти. Для меня было невразумительно, как может какой-то венок быть настолько важным? Когда он сплёл замену тому, что был утерян, я решил отобрать его у него. Только чтобы посмотреть, что будет. Эксперимент закончился плохо. Завязалась драка. — Эй, не трожь. Это не твоё! А ну верни! — Его рвению можно было позавидовать. Лишь в последствии я осознал, почему это было так важно для него. Драка затянулась, и мы оба тяжело дышали, но, так или иначе, я вышел из неё победителем. И хоть тогда меня захватила эйфория от превосходства над кем то, сейчас, я считаю, что такой восторг больше походит на злорадство. Спорили мы тоже не редко. Из-за пустяков, в основном: — Ничего ты не понимаешь в музыке! Какая разница, как я пишу, если другим нравится? — Но почему нельзя сделать звуки не такими резкими? Если долго такое слушать заболит голова... В ответ лишь отнекивался, и вместо того, чтобы продолжить спор, уходил плести венки. Наверное, это было его способом расслабится. Тилл часто выводил меня из себя своей вечной ходьбой на пролом. Не зря учителя называли его «Строптивым парнем», он считал, что некоторыми правилами можно пренебречь. Ненавидел этих «гадких чудовищ». Ругался и даже дрался со смотрителями, так что вечно носил ошейник, как непослушный щенок. — Если будешь и дальше так себя вести, никогда этот ошейник не снимешь. — Тилл лишь отворачивался обиженно, не желая говорить со мной. Но когда ему было плохо, я всегда был рядом. Мне было приятно быть тем, кто может подержать его. Не просто так он жаловался именно мне, что никто не хочет с ним играть, но я был тем, кто делал это. Среди всех возможных тем, среди всех возможных людей. <Но никогда не был тем, кто тебе нужен> Несмотря на наши сложные отношения, он не прогонял меня, когда я приходил посмотреть, как он рисует. Бывает, сядет у дерева и часами пачкает бумагу набросками. Они заполонили всю бумагу, что у него была. Даже ноты его будущих песен. <Среди бесчисленных рисунков, никогда не было одного образа — моего> Тилл не боялся спать рядом, давая мне возможность увидеть вечные мелкие ссадины, синяки и раны, то и дело появляющиеся на его лице. Однажды, за завтраком, свежая царапина привлекла мое внимание. Ранка была красной, ничем не прикрытой. Рука потянулась сама, я встретился с испуганными глазами. <Милашка> — подумал я. Были дни, когда мы, случайно встретившись в саду, читали книги вместе. В тот раз я читал ему вслух. — Эта классическая литература? — Да — Знаешь, чувак, я не фанат этих заумных, скучных книжек, но в твоём исполнении они ещё вполне сносные. Помню его слова, словно слышал их минуту назад. Отпечаток в моей памяти, один из самых ярких. Но кажется это был первый и последний раз, когда он решил уделить мне чуть больше времени, чем серой массе вокруг. В детстве он был моим светом. Яркой звездой, что затмевала другие. Под ночной мглой, глядя на луну. Я часто мечтал о том, что он обратит на меня внимание. Что мы будем дружить также громко, весело и беспечно, как остальные. Как Мизи и Суа. Тешить себя несбыточными надеждами было подобно пытке. Но даже это было приятнее, чем возвращаться в жестокую реальность, в очередной раз решившую растоптать меня. Смотреть на него со стороны. Ругаться с ним. Просто молчать, глядя в его глаза. Видеть, как он разрушает себя, не замечая последствий. Быть свидетелем его влечения, ради которого он готов принимать любой вред для своего тела и разума. Вечность в осознании того, что он никогда не поймёт, что все то, что ищет в другой, мог бы найти во мне. Он был также глубоко погружен в свой собственный мир, как и я. Также решил, что всей реальностью для него может стать один человек. Я очнулся. Понял наконец, чем были эти чувства. Едкая печаль — черная скорбь. Я сам сплел и сам надел петлю себе на шею. Мне её и разрывать. Н.е.в.ы.н.о.с.и.м.о Трава под ногами. Десятки метров до сада, растущие с каждым шагом. Пламя восходящего солнца. Стрелы звёзд, падающих за горизонт. Меня несли не ноги, а горящие, ярче заката, чувства теплые и сияющие, наполняющие от макушки и до кончиков пальцев. Радость, восторг, апогей энергии, где-то за грудной клеткой. С треском все исчезло, разрушилось, когда он отпустил мою руку. Его бегающий взгляд, полный сожаления. Затем лишь его спина, отделяющаяся от меня. Я улыбался, смотря ему в след. <Знал, что так и будет. Нужно было догадаться раньше. Конечно, он её не оставит. На что я надеялся?>. Здесь светлые мечты начали понемногу темнеть.