Смоляная яма

Мокрые нити савана-сна липли к телу, отвратительные, как деготь. Они окутывали невыносимой жарой, адской и испепеляющей... из-за них приклеилась пижамная рубашка к спине, каждая подушка под ногами казалась раскаленным железом. Дыхание горячее и клокочущее, шумное. Иногда из рта вырывались дрожащие звуки, будто предвестники вулканического грома. В ушах потрескивало, пальцы в слепом отчаянии сжимали плед, тело металось — все пылало слишком яростно и громко, взмывало огненными лентами к своду шатра. И он горел, словно березовая опилка в кремационной печи. Теодор не был собой. Его руки удлинились, стали тощими, как булавки. Они переливались ягодами черники, разбивали плитку на полу. Та паутиной трескалась и рассекалась. Он ощущал небывалое могущество, возвышаясь над мостиками и дверьми. Стоило только захотеть — и все подчиниться ему, словно властителю. Но... больно, больно! В агонии скрючивался хвост, в судорогах прижимаются к голове уши. Теодор пытался выбраться из необъяснимого тумана, но взмахивались лапы, и его с криком затянуло вновь в подземные лаборатории. Решетки, истекающие кровью игрушки, дикий зной в прохладных помещениях... Теодор все миновал, сливаясь с тенью, раболепно и со страхом, будто кто-то нависал над ним, невидимый, непобедимый. Слышался гул труб и мерзкий скрип колесиков кушеток. Теодору пришлось припасть на живот, чтобы заглянуть в пекло лаборатории. Сверкали скальпели, подобно надгробным надписям в лунном свете, мерцали чьи-то очки, блестели бесчеловечные глаза на людских лицах. Распылялся в воздухе антисептик, чтобы сбить запах гноя. Доктора перенесли тело маленькой девочки на кушетку и с грохотом закрыли дверь морозильной камеры. Они громко разговаривали, но их речь — несуразное бормотание. Теодор старался быть тише, но оттого задыхался. Легкие слишком сильно сжимали костлявые ребра, в незакрывающемся рту пересохло и першило. Нечто острое воткнулось в позвоночник, и Теодор закричал от боли. Его тело, антропоморфное и покрытое колтунами, подняли в воздух и занесли в вентиляцию, все хлестче сжимая и разрывая сухожилия. И подъем казался бесконечным падением. Тянуло лопатки. Он не ощущал сердцебиения. Теодору никогда раньше не приходилось видеть настолько уродливое существо. Мосластое, болезненное и стальное. Он казался одновременно хрупким и неистовым. На плече клочками прилеплена пряжа. Между человеческими бедренными костями пускали искры тонкие провода. Остальное скрыл сумрак, будто плащом. Существо наклонилось к нему. Раздались щелчки и замыкания. Оно выдохнуло, обдав Теодора зловонием, влажно прошептало что-то и затаилось. Теодор пытался напрячь голосовые связки, но выходили лишь хрипы и рык. И даже рыдания оказались немыми. Слезы не были солеными, а горькими, как лекарство. Из-за них слипалась шерсть. Теодора кто-то с поразительной силой тряс, но никто не мог вывести его из нечто тяжелого и палящего. Кровь густела, становилась вязкой, словно топь, раздражали мышечные спазмы. Белые зрачки расширились, и все заволокло туманом. Неизвестный грубо проводил руками по сухой коже, но Теодор чувствовал только поглаживания тощих пальцев по боку. Не было воздуха в вентиляции, легкие не могли впитывать странный, сладковатый запах. Они отвергали и замирали, пока Теодор не перестал их ощущать вовсе. Из его кишечника что-то рвалось со страшный напором. Он не мог сдерживаться. Теодору казалось, что его сейчас стошнит некогда проглоченными детьми, но изо рта-бездны вырывался лишь красный, словно листья мака, дым... И он все лился, проникал в щели и вены до тех пор, пока щупальца существа не исчезли, и не померк бесславный мир фабрики. Теодор с воплем выгнулся. Он падал, стенал, возвращался, царапал, брыкался, пытался согнать с себя нечисть. Но она продолжала жечь, как огонь... — ...чертов мальчишка! Вставай! — шипела она, с силой ударив по щеке. Теодор дернул ногами, но те оказались будто припаянными к подушкам. Он открыл слипшиеся ресницы и с хрипом вобрал кислород. Раздались девичьи крики, густой голос заведующего и нескольких медиков. Человек на нем, сжимающий талию Теодора коленями, с облегчением выдохнул. Мужчина с лохматыми темными волосами и пепельно-серыми висками сжал его скулы. Жесткие, глубоко посаженные, серые глаза уставились на него как всегда колко, с подозрением. — Что это за спектакль, Тео? Теодор обессилено забормотал: — Извините, извините, доктор Сойер, простите, мне всего лишь снился кошмар, извините за шум, простите... На лице Сойера прошла злобная судорога. Шло дуновение тления. Он лег рядом с Теодором и шумно засопел, весь тщеславный и пустой, погружаясь в испачканные апельсиновым соком простыни. Теодор едва мог поднять тяжелые веки. Рядом с цветастом шатром курил мужчина по имени Лейт Пьер, как обычно со скептическим прищуром. Табачный дым забивался в складки подушек и тонких одеял. Теодор сел и приподнял рубашку на боку. Там васильком расцветали синяки. — Не нужно было так метаться во сне, — буркнул Сойер, пишущий что-то в блокнот. — Расскажи, что тебе снилось. Теодор замотал головой. — Нет надобности, обычный кошмар, я сейчас и не вспомню... Сойер убрал блокнот от лица и выгнул брови. Теодор отвернулся. К нему на колени кинулась девочка с двумя ярко-пламенными кудрявыми хвостиками. — Тео, Тео! Счастье! — она поцеловала его в длинный нос и отодвинула мокрую от пота челку. — Мы переживали! Я переживала! — Отойди от него, — пробасил Пьер, выкидывая окурок в игрушечный грузовик. Он помог встать Сойеру и подозвал своего любимца-помощника. — Сейчас Уайт его осмотрит, а потом трогайте. — Нечестно! — испуганно пробормотала девочка. Ее ресницы увлажнились. — Иди, — сипло сказал Тео. — Принеси мне воды. — Испытываешь жажду? — спросил Сойер. — Может быть, есть ломота, недомогание, тошнота? Теодор просто кивнул, с нежностью смотря, как маленькие детки выбирают ему стаканчик почище и подбегают к кулеру. Доктор Бруно Уайт был, в отличии от по-мертвецки бледного Сойера, смуглым, но таким же пугающе гнусным. Его крепкие шершавые руки хорошо затягивали петли. От него веяло алчным любопытством, всякий раз когда давал детям таблетки, а не уколы. — Он помнит сон? — спросил Пьер у Сойера. Тот, не отрываясь от письма, покачал головой. — Возможно, это к лучшему. Сны, в особенности запоминающееся, имеют нагрузку на психологическое состояние. Брезгливое презрение отобразилось на тонких губах Сойера. В дрожащем свете ламп Уайт встал на колени перед Теодором. — Пульс учащенный. Зрачки расширены. Весь потный и встревоженный. Дышит неровно. Конечности ледяные и подрагивают. Пьер долго вглядывался в морщины около глаз Сойера, прежде чем фыркнуть. Детки принесли воду в бумажном стаканчике. Теодор с хриплой благодарностью принял его. Пил медленно из-за чувствительных зубов. Сойер пытался внимательно следить за ним, но иногда бессмысленно смотрел в никуда. Жуткая синева легла на виски и на веки доктора вздутыми тонкими сине-голубыми венками. Трое мужчин — Сойер, Пьер и Уайт — встали плечом к плечу и тихо переговаривались. Они были слишком темными и высокими в игровой комнате, где стены разукрашены звездочками, панно, синими отпечатками губ. И сердце билось в страхе, стоило только Пьеру вытащить из кармана джинс конфеты. Теодор принял их, как яд, засунул шоколад под щеку и изнуренно упал головой на подушки. — Тебе стоит уйти, милая, — сказал Пьер девочке с двумя хвостиками, когда она обняла Теодора за талию. — Если Людвиг заинтересуется нашим отсутствием и придет сюда, то он вновь будет на тебя зол. Девочка приблизилась в лицу Теодора. Она провела пальцем по уголкам губ, собирая слюну. — Ужасный мистер Людвиг... он постоянно ругает меня просто потому что я очень похожа на его умершую дочку. Разве это справедливо? Теодор уже разомкнул губы, чтобы что-то ответить, но не смог. Перед глазами все еще вились ящерицами красные клубы дыма, въедливого и багрово-черного. Казалось, стоит только что-то сказать, как все находящиеся рядом с ним повалятся на пол, заснут, как мертвые. Теодор лег на бок, положил голову на согнутый локоть. ...Кто-то звал его сквозь пелену сна. Теодор открыл глаза. Он был на тесной кошачьей лежанке с мягкими бортиками и помятыми игрушками-мышками. Теодор вновь чувствовал сухость. Он спал клубком, уткнувшись шершавым носом в хвост. Но кто, не прекращая, зовет его? Теодор неуверенно встал на лапы и подошел к полотну в другом конце комнаты. Черное марево, пронзенное чьими-то железными пальцами, в окружении простой деревянной рамы, где неуклюже написано мелком: божество, божество, божество, божество... Окруженная безжизненными маками и свечами, картина оставалась темной и неприступной. Перед ней лежала маленькая подушка для молений. Голос в голове убаюкивающе что-то напевал, нечто очень похожее на колыбельную. Голос был то тонким, то низким, то мужским, то соловьиным. Он менялся, как меняется человек перед судьбой, но с еще большей интенсивностью. Этот неприступный глас звал и призывал к поклонению, к порабощению. Теодор сложил лапы и наклонил голову на бок. Мысленно он шевелил губами, но рот так и оставался неподвижным. Безумно тихо тикали алюминиевые часы, на которых свито паучье гнездо. Тараканы шуршали под газетными вырезками. Теодор смог остановиться только когда не осталось мыслей: ни своих, ни чужих. Он со скрипом открыл люк и пролез через прутья клетки. Подушечки на лапах царапал холодный пол. Теодор пошевелил усами и заглянул в комнату. В морозном свете флуоресцентных ламп звездами сверкали кружки с кофе и клавиатура. И только по сварливо нахмуренным бровям Теодор узнал доктора Сойера. Он сидя спал, уткнувшись острым носом в предплечье. Рядом с ним лежали ручки и досье. Их острые концы напоминали лезвия топоров. Стерильный, кристально-чистый запах и тихое жужжание ультрафиолетовых светильников. Комнате Теодора были насекомые в каждой трещине. Постоянно виднелись чьи-то изогнутые усики и отвратительное кряхтение. Но он бы ни за что не заменил свое логово надежды, убежище, чистой комнатой. Его избрали именно там, среди ржавчины. И Теодор не подведет своего повелителя, своего господина. Он будет ластиться, вечно молить и быть униженным. Теодор прошел мимо доктора Сойера. Он чувствовал сладкий аромат дичи, будущей добычи, что крысой таиться ниже. Вентиляция создает много шума. Наверняка уже собирается домой Сойер, пробужденный кошачьим шипением. Сонные и уставшие строители переговариваются под тихое капанье воды. Теодор приподнимает вентиляционную решетку мордой. В морге, на помятом столе, разрезают очередную жертву во имя инноваций. Теодор видел мокрые кости, что вшиваются вовнутрь розовой игрушки с длинными бедрами. Мозг и сердце располагают в малом расстоянии друг от друга. В руках мужчины-патологоанатома органы кровоточат, вязко сочаться багрянцем. И игрушечные бездушные глаза загорелись осмысленностью через пару минут. Зрачки ей создал белый свет над хирургическим столом. Распотрошенную девочку увозят в камеру, а игрушку зашивают. Стеклянные белки наливаются кровью. Лишь в душе шторм, на лице — штиль. Отбивают часы, и заканчивается рабочий день. Теодор скрывается во тьме. Его шерсть потускнела, мышцы выпирают. Он напоминал обглоданную рыбу или псину с перебитыми лапами. Он возвращается в камеру и ждет сигнала. За чугунными прутьями ходят люди, зевая и мусоря. Из их карманов вылетают, подобно листве, желтые стикеры. И вот слышиться призывный вой, похожий на военную трубу. Топот десятков конечностей, что глухим эхом взлетает к потолку. Раздаются пронзительные испуганные крики. Падают придушено тела, те, что унижали, оскорбляли, избивали и травили. Теодор напряг лапы и вырвался из клетки, ураганом вносясь в коридор. Он убивал всех, кто был рядом. Женщины, мужчины, совсем еще молодые — все повергнуты в ужас и смерть. Стучала кровь и чужой голос усилился. Он призывал идти дальше, убивать жестче и есть свежую плоть, не тронутую туберкулезом... В коридоре десятки съеденных туш. Остались лишь хрящи и халаты. Лязг и скрежет. Механический скрип. Кто-то останавливается рядом с ним. Его нога, — нечеловеческая, голая и похожая на паучью, — врезалась в кафель. Теодор почувствовал изращенное наслаждение. Он не смеет поднимать головы перед ним, божеством, что повелевает всеми. Теодор поклонился, усами касаясь чьих-то мозгов. Когда Теодор вновь проснулся, то не смог сдвинуться с места. Его брюхо вспороли, как свинье, и вынимали внутренности. Губы патологоанатома насвистывали незатейливую мелодию, и в этот свисте слышался и страх, и обещание, и сожаление. На хлопковую пижаму Теодора капал пот со лба врача. Рядом усмехался доктор Сойер, застегивая железный ошейник так, чтобы Теодор больше не мог крутить головой. Теодор с неожиданной ясностью подумал, что вскоре и Сойер окажется на этом столе, стоит только оступиться, потерять бдительность и решительность. И его жестокость обернется ненавистью. Ребра вынимали, вставляли в новое тело. Теодор застонал, но из горла вышла тишина — голосовые связки поместили во что-то другое... В тело фиолетового, как засохшая лаванда, кота, на чьей шее висел кулон-луна с насмешливой кривой надписью «Поклонитесь Прототипу!».