Дом, где заперто время

      Наруто ведёт пальцем по восковой коже лба — голубоватая дельта вен перетянута алыми штрихами. Дурацкая комбинация из тонких веточек, выстроенная в японское «любовь» — так, кажется, он говорил, переводится этот иероглиф.       В голове розовеет пьяная марь, но Наруто до горечи весело: эта «любовь» похожа на домик на спичечных ножках, такой огромный, но щёлкни — и он рассыплется.       Любовь Гаары так просто уничтожить, думает Наруто, классно, если бы и с его любовью можно было расстаться так же. Тогда он смотрел бы на медную дымку волос, смотрел бы в глаза, болезненно-мятные, будто подведённые угольной пастой, и складывал увиденное в человека, который отчаянно борется с замком на его ширинке, а не прикрывал веки в надежде, что чернота под ними выстроит прохладный тёмный взгляд под тенью волос, и любимое лицо, которое никак не перестанет сниться.       Звякает застёжка ремня, ладонь несильно давит на плечо, и Наруто опускается спиной на кровать. Темнота квартиры Гаары — непроницаемая, и чтобы перед глазами возник Саске, закрывать их нет смысла.       — Можно тебя поцеловать? — спрашивает темнота с надеждой, словно не верит, что всё это происходит на самом деле.       — Как хочешь.       «Как хочешь», — передразнивает Наруто сам себя.       Учиха не стал бы спрашивать разрешения — Учиха грубо забирал то, что считал своим по праву, поглощал целиком, безвозвратно присваивал. И целовался он наверняка так же — словно вместе с поцелуем забирался под кожу… Гаара целуется медленно, неуверенно — так, что на душе становится сыро и муторно. В голове плещется туман, незнакомое, чужое дыхание соскальзывает с губ. Наруто тысячу раз представлял себе поцелуй с Саске и никогда — так. Он даже рад, что это заканчивается, когда Гаара нетерпеливо стекает вниз.       — А дальше — можно?..       Наруто молча кивает и его едва не складывает пополам, когда быстрые губы трогают головку его члена. Его потряхивает — до искр, словно некто огромный точит его о камень, безуспешно пытаясь высечь огонь. Гаара вонзает пальцы в его бока, пропускает головку члена глубже и снова выпускает изо рта, и Наруто хочется оттолкнуть его коленом, сбросить с себя, но какая-то крошечная часть внутри него против. Он ещё не знал секса с человеком, который его любит — вот же, пожалуйста, наслаждайся… Случись такое с Учихой — ни о какой любви там не было бы и речи.       Мысль об этом остро перехватывает горло, колючая пьяная влага жалит уголки глаз. Глотая злые слёзы, он судорожно выдыхает, и движения внизу меняются: Гаара обхватывает его бёдра, расслабленно скользит языком от головки до основания, дышит тепло и ласково, оставляет короткие поцелуи на коже. Из него — это видно — так явно проливается нежность; его тело переполнено ей и теперь, наконец, может эту нежность подарить тому, кому она предназначалась.       Морщась, Наруто думает: что сделал бы Саске, если бы он позволил себе такую слабость? Кривился бы от отвращения или терпел, как он терпит сейчас Гаару?.. И о чём сейчас думает сам Гаара? Надеется, что в мыслях Наруто есть место, неотравленное любовью к Саске, место для него? Надеется, что этот Наруто — Наруто-после-двух-бутылок-текилы-в-баре — его единственный шанс, и поэтому отдаётся случаю целиком?       Наруто не может стерпеть любопытства, выхватывает из темноты лицо, обожжённое сложной мукой удовольствия. У него взмокла чёлка — песочно-красная, в темноте она похожа на реки запёкшейся крови. Глаза прикрыты, в самом сердце «любви» трогательно бьётся жилка…       — Не рассказывай… Не рассказывай никому, ладно? — прерывисто просит Наруто. — Об этом.       Дыхание внизу замирает. Наруто достаточно этой заминки: он подхватывает Гаару под локти, подтягивает и подминает под себя — выпуская на свободу себя, такого, каким представлял Саске. Саске, который пожалеет безответно влюблённого, Саске, который обнимет так, словно любит по-настоящему, Саске, который уберёт со лба потемневшие от влаги пряди, переплетёт пальцы, осторожно поцелует нежное местечко за ухом… Наруто так просто дарить сбережённое тепло, как если бы он дарил его самому себе.       Из их тел получается ломаный многогранник: руки, опоясывающие спины, влага на разгорячённых телах, пальцы, стискивающие кожу, разведённые колени…       Пьяная дымка обволакивает разум, и когда губы Гаары раскрываются в беззвучном стоне, когда их обоих раскачивает под влажными шлепками бёдер, Наруто думает только об одном: Учиха, проебал ты всё, что только мог.

***

      Учиха, проебал ты всё, что только мог, говорит себе Саске, закидывает капсулу обезболивающего в рот и запивает водой. Утро наступает в двенадцать дня, морозно-дымное солнце пробивается сквозь шторы: впивается в глаза до слёз, до белой боли в висках. Саске оставляет стакан на прикроватной тумбе, берется за айфон, обновляет свою страницу, листает диалог. Как одержимый повторяет это снова и снова. Взгляд скользит по экрану вниз, замирает и ничего не обнаруживает. Пусто.       Не то чтобы Наруто писал ему каждое утро, но сегодня утро особенное, такое утро, когда Саске нужно знать, куда он поехал после вечера в баре: к себе или к тому вечно ошивающемуся рядом недонаркоману с липким взглядом и чёрными синяками под глазами размером с кулак. Не то чтобы Саске важно, не то чтобы Саске есть дело, с кем спит бестолочь, но ответа на его «добрался?» в 03:05 до сих пор нет, и Саске швыряет айфон через кровать и выбрасывает едва начатую пачку таблеток в мусорную корзину.       День ловит Саске в петлю времени: ватсап-Фейсбук-аймесседж.       Он ходит по квартире из угла в угол, выпаривает из себя горькое и гадкое, выпаривает слова, которые никогда бы не сказал, и ощущает, как внутри всё высушивается, чернеет. Ему нет дела до того, с кем там Наруто, — никогда не было, нет дела до его нелепых чувств, которые он так старался скрывать, — так почему сейчас в нём переворачиваются кишки из-за неопределённости, в которую он зачем-то сам себя загнал?       Злость нарастает быстро, неудержимо. В груди жжёт, изнутри рвётся горячее возбуждение, сейсмическими волнами толкается в горло, но так и не выплёскивается наружу. Ватсап-Фейсбук-аймесседж хранят молчание, и Саске не выдерживает — выскальзывает из домашних спортивных брюк, надевает джинсы, куртку и выталкивает себя на улицу.       Дорогу до дома Наруто он помнит наизусть; мыльные лица прохожих слоятся на розовые пятна ртов и чёрные провалы глаз, протекают мимо, выдувая пузыри дыхания. Саске представляет Наруто, который откроет ему дверь квартиры, видит каждую пору его загорелой кожи, мельчайшую асимметрию распахнутого синего взгляда, ямки ключиц, выступающие из-под ворота футболки, струйку серебра на шее, и… где-то на дне глаз Саске полыхает белым.       Он боится спросить себя, зачем он идёт к Наруто, что хочет проверить или узнать, — иначе придётся отвечать на другие вопросы, сотню других вопросов, к ответам на которые Саске не готов. Был бы готов — если откопал бы со дна мозга затонувшие мысли, что узнай Наруто его внутри — отказался бы от своей любви в ту же секунду; внутренности этих мыслей кишат разными «нет» и «нельзя». Саске знает: однажды придёт время поднять их со дна.       Блёклая чаша солнца опускается за городские крыши. На балконе соседнего дома дымит сигаретой подросток. Перед совершением морального самоубийства, Саске ощущает всем телом, как живая материя реальности, всё, за что он держался раньше, выскальзывает из пальцев, словно игральные кости. Что, если бы граней не существовало? Он смог бы крутить их в ладони сколько угодно, а значит — никогда не принимать решение, откладывать его снова и снова.       Ещё не поздно, убеждает себя Саске. У него есть время.       У знакомой двери подъезда он застывает и переводит дыхание. Через мгновение — набирает номер квартиры, и секунды прерывистой трели домофона превращаются в годы. Ему требуется минута, две, потом пять, чтобы понять — никто ему не откроет, потому что…       — Саске?       В голосе Наруто — нетрезвый призвук, точно игла, прошивает вечерний воздух и вонзается в затылок. Саске оборачивается, напарывается на серый потухший лёд, припорошенный солью, и дрогнувшую улыбку, будто сорванную с крючка. Наруто, выпотрошенный, вялый, словно не спал сутки, неловко поправляет замок на куртке, и Саске не выдерживает:       — Где тебя, блядь, носило?       — А что?       У него всё написано на лице, набираясь злости, думает Саске. На нём нет страха, неуверенности, но губы — искусаны, из-под воротника стыдливо пробивается лилово-розовая тень…       — Пидора-ас, — свистящим шёпотом выдыхает Саске и не может сдержать нервной усмешки. — Пидорас и шлюха бесплатная…       — Ещё что-нибудь скажешь?       Из-под бровей на него глядит синяя-синяя, выеденная до костей, до самого корня наливающаяся яростью и горечью обида. Наруто сжимает зубы — и Саске улавливает это движение, хватает его за воротник, рывком притягивает… Спрашивает себя, почему ему так плохо, почему ему так не всё равно сейчас, когда ещё вчера — было?..       Повторяет зачем-то: ещё не поздно.       На загорелых скулах, близко-близко, на веках, будто обведенных красным карандашом — разводы, окаймлённые белым порохом, морская соль на ресницах. С искусанных губ срывается резкий запах алкоголя.       — Да о чём с тобой говорить сейчас, — отвечает сам себе Саске, и ему резко становится плевать, почему вчера он чувствовал одно, а сегодня другое. Выпускает куртку Наруто и повторяет тише: — Без толку.       Наруто покачивается, пытается удержаться на ногах. Делает шаг назад, неровно оступается, и Саске едва успевает поймать его за локоть.       — Ты с ночи не протрезвел, что ли?       — Я по дороге домой… догнался.       — Сколько ты выжрал?       Наруто виновато молчит, смотрит в пол, пытается вытащить из кармана ключи — колечко брелока зацепилось за нитку.       — Что с тобой делать теперь… — Саске качает головой, берёт безвольного Наруто за плечи и затаскивает в подъезд.       Квартира проглатывает их, до щелчка схлопывается железный рот. Саске расстёгивает куртку Наруто, молнию заедает — между пластиковыми зубчиками будто забился песок. Он дёргает сильнее, лопается застёжка, из рук выскакивает что-то маленькое и ударяется об пол.       — Подожди, — задыхаясь, просит Наруто, перехватывает запястья Саске. — Ты… Всё здесь… Зачем? Зачем ты пришёл? Почему я шл… шлюха? Ты ревнуешь, что ли, или…       Он смотрит так, словно даёт пощёчину, и Саске внутренне содрогается. Лёгкие сжимаются в кулак — поздно, слишком поздно, Саске останавливает взгляд на съехавшей на плечо куртке Наруто и не может удержать внутри себя отчаяние — оно расходится по швам, как разорванная молния, и продолжает расползаться в стороны, искривляя пространство коридора, в котором они вдвоем стоят друг напротив друга… Саске внезапно так хочется перебить чужое своим, даже если от Наруто после ничего не останется, Саске так хочется доказать — ты мой, Наруто, даже если выбрал кого-то другого, Саске так много хочется спросить, но думать, дышать, говорить становится больно.       Вот Наруто был рядом, а теперь нет. Поздно.       — Ты теперь с ним? — Саске мерещится чужой голос, и если бы он сам не раскрывал рот, решил бы, что говорит кто-то другой.       — Нет.       — Нет?       В воздухе повисает звонкая тишина. Саске как наяву видит алые мостки, огибающие синие реки вен, словно на секунду перемещается в память Наруто, но выбирается оттуда, унося с собой лохмотья чужих воспоминаний.       Наруто только морщится, как от боли, трёт глаза и сдавленно выговаривает:       — Слушай, я… Хреново мне что-то.       — Пить надо меньше.       — Я сейчас приду… и поговорим.       Он исчезает за дверью в ванную: через минуту оттуда раздается шум воды и громоподобное эхо рухнувших на пол банок и бутыльков. Саске падает в ближайшее кресло, прикрывает ладонью глаза, ждёт две минуты, пять, десять, не выдерживает. Пересекает комнату, коридор, приоткрывает дверь…       Наруто, приложившись к бортику щекой, сидит в ванной в насквозь мокрой футболке и джинсах и льёт на голову душ.       — Заболеешь, бестолочь, он же ледяной. — Саске выхватывает лейку. — Давай сюда.       Он помогает Наруто выбраться, к шее прижимается мокрое лицо, с затылка и плеч в руки Саске стекают холодные ручьи; вконец вымоченная футболка прилипает к футболке Саске.       — Нахрен ты туда в одежде забрался… Теперь только выбросить.       Наруто облизывает пересохшие губы.       — В клипах же девки танцуют и ничего…       — А ты станцевать хотел? — огрызается Саске. — Снимай теперь.       Наруто давит нервный смешок в кулаке, футболку снимает почти без труда. С джинсами всё не так гладко: Саске приходится придерживать тёплый бок, чтобы дурак не поскользнулся и не разбил голову о бортик.       По загорелым рукам бегут мурашки, в ярёмную впадинку падает сладкая тень. Саске оглядывает красивое стройное тело, закусывает губу и накидывает на плечи Наруто махровое полотенце. Оба на долгие секунды замирают нос к носу, тело к телу. Вдох проваливается в грудную клетку, и Саске больше не может отрицать очевидного.       — Мы не вместе с ним, — тихо бормочет Наруто, — это я дурак… так хотел с тобой быть, что решил: ну и к черту, ты же меня не жалел, а я его, знаешь…       — Пожалел? — негромко уточняет Саске. — Жопой?       — Ты! Блин… Учиха, я тебе по-человечески объяснить пытаюсь, про чувства рассказать, а ты…       — Можешь не объяснять. — Саске притягивает Наруто ближе. — Понял.       …Перед тем, как прижаться к его лицу и ощутить на искусанных губах горький привкус алкоголя, он думает: ещё не поздно.       В Наруто всегда жило нечто природно-мощное, нечто знакомое с детства или момента, который Саске не может отследить, — сохранившее его тело, душу, всего Наруто — до сегодня — от неизвестной временной точки до смерти. Он словно из ниоткуда, из места, которое Саске знал прежде, — места, куда он никогда не вернётся и которое он никогда не видел, из места — однажды найденного и тысячу раз утраченного. Из места — Саске точно не мог вспомнить, но будто видел его заново, наяву, увлекаемый Наруто из ванной в спальню, — к жизни, которая у него когда-то была, а теперь повторяется здесь, в этой реальности. К жизни, непомерно длинной и безнадёжно огромной, где сохранились все ответы на вопросы, запрятанные в прохладной тени листьев, отражающей солнце металлической вспышке, и разобраться в этом могут только слепые руки, блуждающие по неостывшему от чужой ласки телу, и слепые губы, безрассудно отвечающие на поцелуи.       Ладонь легонько подталкивает Саске в плечо, под их весом продавливается кровать. Вниз проваливается тяжелая как ртуть эрекция, и он на секунду забывает, где находится, что это за квартира, за окном которой синеет вечер. Ладони обнимают его лицо, а потом Наруто судорожно выдыхает, устало прижимается лбом к плечу Саске и надолго замирает.       — А дальше — можно?..       В синих глазах мелькает болезненная тень, отзвук чужого переживания — Саске успевает ухватить его за ускользающий хвост, но ненадолго прикрывает глаза, и он тает сам собой.       — Тебе, по-моему, хватит на сегодня приключений, — резонно замечает Саске. — Некуда торопиться. Ложись спать. Завтра поговорим.       — А ты?       Саске вздыхает:       — Останусь.       Наруто, ещё что-то неразборчиво бубня, забирается под одеяло. Саске, закинув руку за голову, ложится рядом и, погружённый в свои мысли, ещё нескоро замечает, что Наруто уснул.       За окном под колёсами какой-то машины хрустит гравий, свет фар медленно огибает спальню полукругом, и Саске видит, как на стене отпечатываются их с Наруто соединенные в одно тени.