Королевский венец

      Сад пах мокрой листвой и камнем. Ветер то замирал, то внезапно налетал порывами, заставляя фонари колыхаться и бросать рваные тени на дорожки. Эндрю стоял напротив рыжеволосого юноши, чьи волосы сияли в полутьме, будто языки пламени. — Мы уже говорили, — сказал он медленно, сдерживая раздражение. — Но я повторю. Кто ты такой и что делаешь здесь, у дворца? Ниэль крепче прижал к себе котёнка и попытался отступить, но Эндрю тут же шагнул вперёд, блокируя путь. — Я же сказал, — голос его был ровный, но внутри бурлила паника. — Я искал кота. — Кота, — холодно повторил Эндрю, склонив голову. — В двух шагах от императорского дворца. Один. Ночью. — Он прищурился. — И это всё, что ты можешь сказать? — Этого вполне достаточно, — парировал Ниэль, и уголки губ его дрогнули, будто он бросил тихий вызов. Эндрю хмыкнул, оценивая дерзость. — Ты любишь играть со словами, мальчик? — Я... не мальчик, — возразил Ниэль, тут же спохватившись, что звучит почти по-детски. Он рискнул сделать шаг в сторону, но Эндрю быстро перегородил дорогу и слегка наклонился к нему, будто разглядывая диковинку. — Даже убежать пытаешься... Кролик. Слово прозвучало насмешливо, и Ниэль вспыхнул. — Я не кролик. — А ведёшь себя как кролик, — лениво заметил Эндрю. — Дрожишь, дёргаешься и ищешь, куда бы ускользнуть. Ниэль сжал зубы и отступил на шаг. Вот бы исчезнуть прямо сейчас. — Я не обязан вам ничего объяснять, — выдавил он. — Ошибаешься, — холодно отрезал Эндрю. — Ты на моей территории. И пока я не узнаю, кто ты и зачем здесь, уйти ты не сможешь. Он склонил голову и прищурился. — Имя. Ниэль промолчал, уставившись в бок, будто внезапно заметил, что капля дождя скользит по листу. — Имя, — повторил Эндрю. Котёнок тихо мяукнул, будто подталкивая своего хозяина к ответу. — ...Имя, — в третий раз сказал Эндрю, и теперь в голосе прозвучало предупреждение. Ниэль взглянул на него снизу вверх, глаза блеснули вызовом. — Нил, — сказал он после паузы, чуть насмешливо. — Меня зовут Нил. Эндрю на секунду замолчал, затем медленно усмехнулся, как хищник, учуявший уловку. — «Нил», — протянул он. — Деревенское имя для городского мальчика из посольства. Он склонил голову чуть набок, взгляд стал острее. — Лживый кролик. Ниэль вспыхнул, но сжал губы и не ответил. Эндрю сделал шаг ближе, не спеша, с видом человека, который уверен, что кролик всё равно из клетки не выскользнет. — Ладно, кролик, — голос его стал ниже и мягче, но от этого только страшнее. — Теперь расскажи мне, почему ты на самом деле здесь. Эндрю склонил голову, будто изучая его изнутри. — Ну? — произнёс он лениво. — Лживый кролик, который пробрался в сад... И думает, что я поверю в историю про кота. — Это правда, — отрезал Ниэль, не отводя взгляда. Эндрю прищурился. — Ты смелее, чем кажешься. Но до правды мне всё равно далеко. Он чуть наклонился, почти касаясь его взглядом. — Почему ты здесь на самом деле? — Я... сказал, — Ниэль пожал плечами. — Кот. — Хм, — Эндрю тихо рассмеялся, низко, но без радости. — Кот, который вывел тебя прямиком к чужаку. Как удобно. Ниэль отвернулся, будто хотел показать, что разговор его не интересует, но пальцы сильнее сжали шерсть котёнка. — Вы... тоже не назвались, — бросил он резко. Эндрю приподнял бровь. — Неужели я обязан? — Справедливость, — Ниэль упрямо пожал плечами. — Я назвал себя. — И солгал, — с ленивой усмешкой напомнил Эндрю. — А моё имя... посмотрим. Ниэль метнул на него быстрый взгляд, полный раздражения. — Я не просил вашего внимания. — А всё-таки получил, — парировал Эндрю и обошёл его по дуге, не касаясь, но создавая ощущение клетки вокруг. — И знаешь почему? Ниэль молчал. — Потому что тебя поймали, — продолжил Эндрю. — И потому что дворцы полны слухов. А слухи... бывают правдивыми. Юноша замер. — ...Каких? Эндрю улыбнулся уголком губ, но в его глазах тепла не было. — Что император готовит брак для одного короля... с сыном посла. Он чуть наклонился вперёд. — Рыжеволосым. Ниэль сжал котёнка крепче, опустив взгляд. — И что? — Что, возможно, я просто заинтересованная сторона, — мягко, почти шепотом, произнёс Эндрю. В груди у Ниэля что-то болезненно дёрнулось. Он молчал, губы сжались в тонкую линию. — Не рад? — насмешливо спросил Эндрю. — Это... не ваше дело, — коротко ответил Ниэль. — Моё, — Эндрю не отступал. — Свадьбы такого уровня — всегда чьё-то дело. — Я... не выбирал, — тихо бросил Ниэль. — Я тоже, — прозвучал сухой ответ. Эндрю сделал круг вокруг него, будто проверяя его стойкость, и вернулся лицом к лицу. — И что ты думаешь об этом? — Ничего. — Ложь, — мгновенно отозвался Эндрю. — В глазах твоя правда. Ниэль сжал зубы, и в его взгляде мелькнула колючая злость. — А вы всегда ловите людей по садам, чтобы пытать их? Эндрю рассмеялся тихо, хрипло, и улыбка была опасной. — Ты начинаешь огрызаться, кролик. Даже интересно, как долго ты продержишься. — Я не кролик, — со злобой ответил Ниэль. — Лживый кролик, — мягко поправил Эндрю. — Но симпатичный. Ниэль вздрогнул от этого «симпатичный», но виду не подал. — Вы странный человек, — сказал он холодно. — Пытались меня убить, задаёте вопросы, не представляясь... А я должен тут стоять и оправдываться? — Да, — просто ответил Эндрю, и уголок его губ дёрнулся. — Потому что я решил. Ниэль едва заметно закатил глаза и сделал шаг назад. — Ну что ж... решение отменяется, — и развернулся, будто собирался уйти. Эндрю рванулся вперёд почти беззвучно и в одно движение схватил его за запястье, притянув к себе. — Ах вот как... — тихо произнёс он, склоняясь ближе. — Кролик решил сбежать. — Отпустите, — Ниэль дёрнулся, но хватка была железной. — Ты не сказал правду. — Я сказал. — Ты солгал про имя, — Эндрю прищурился. — И это делает тебя ещё подозрительнее. — Моё имя... Нил, — упрямо повторил юноша, пытаясь вырваться. Эндрю рассмеялся негромко, низко, и в смехе было больше хищного удовольствия, чем веселья. — «Нил»? Деревенское имя. Для парнишек, что носят воду и кормят кур. Щёки Ниэля вспыхнули. — Оно... не обязано вам нравиться. — Ты мне врёшь, кролик, — Эндрю чуть наклонился к его лицу. — Лживый кролик с острыми зубками. Интересно. Ниэль сжал губы, не отвечая. Его сердце колотилось в груди, но он заставил себя смотреть прямо. Эндрю замолчал, изучая его, а потом неожиданно отпустил. — Сбежал бы — всё равно поймал, — бросил он, отступая на шаг. Ниэль потёр запястье, но отступил ещё дальше. — А я бы попробовал, — пробормотал он, упрямо вскинув подбородок. Эндрю криво усмехнулся, но в глазах его мелькнуло что-то другое — интерес, смешанный с подозрением. — Значит, не ждёшь свадьбы? Ниэль замер. — ...Я не выбирал, — повторил он глухо. — Но выбрали тебя, — мягко напомнил Эндрю. — И я хочу знать, рад ли кролик этой чести. — Не знаю, — выдавил Ниэль. Эндрю всмотрелся в него и тихо произнёс: — Лживый кролик и сам себе не верит.       Внезапно за кустами послышался треск веток, и сквозь мокрую листву пробился дрожащий свет фонаря. Тени зашевелились. Из-за деревьев появилась тень - его высокая фигура в традиционном шелковом одеянии казалась огромной в колеблющемся свете фонарей. Ткань одежд развевалась, создавая иллюзию, будто он заполняет собой все пространство вокруг. — Ⱀⰵⰾⱏ! Ⰲⱔ ⰽⱆⰴⰰ ⱅⱆⰴⰰ ⰸⰰⰱⱃⰰⰾⱄⱔ?! — его голос гремел на языке Корэй, непонятном для Эндрю, но полном ярости и тревоги. Длинные рукава разлетались, как крылья испуганной птицы, когда он жестами показывал Ниэлю дорогу назад, во дворец. Ниэль съёжился: — Ⰰⰾⰵ ⱗ...       Великан не дал договорить. Он наклонился, продолжая отчитывать юношу. Его движения были резкими, но не угрожающими - больше похожими на панику старшего брата, обнаружившего младшего в опасном месте.       Эндрю наблюдал эту пантомиму с интересом. Без слов было ясно: этот исполин в развевающихся одеждах не представлял прямой угрозы, но его беспокойство было почти осязаемым. — Вы... - начал Эндрю. Тут парень резко выпрямился и перешёл на понятную речь: — Прошу прощения, господин из делегации, - его голос стал глуше, а лицо - каменным. – Мы должны вернуться. Он сделал шаг вперёд, и Эндрю невольно преградил ему путь. — Постой, — произнёс он низко, и голос был таким, что темновлосый непроизвольно остановился. — Я ещё не закончил с ним. — А я закончил, — огрызнулся незнакомец, разворачиваясь к нему. — Он идёт со мной. Эндрю чуть склонил голову, взгляд стал ледяным. — И кто же вы такой, чтобы решать? Парень выпрямился во весь свой рост, нависая над обоими — огромная тень на фоне фонарей. — Тот, кто отвечает за него, — процедил он, не отпуская Ниэля. На миг повисла тишина, нарушаемая только шорохом мокрой листвы. Эндрю медленно прошёлся взглядом от лица парня к руке, вцепившейся в рыжего кролика, и губы его едва заметно скривились. — Забавно, — хрипло протянул он. — Маленький кролик прячется за великаном. Ниэль дёрнулся. — Я не кролик! — возмутился он, но голос предательски дрогнул. Незнакомец, не отрываясь, смотрел на Эндрю. — Отойдите, — бросил он жёстко. — У нас нет времени на игры. Эндрю усмехнулся уголком рта, сделал шаг вперёд. — Грозный... но больше похож на няньку, чем на охранника.       Темноволосый сжал зубы. Напряжение густело, будто воздух сам замер. Он бросил быстрый взгляд на Ниэля — и заговорил на милдорском, медленно и с расстановкой, будто опасался, что и на этот раз Эндрю его не поймет: — Вы, кажется, не понимаете, с кем имеете дело. Все омеги во внутреннем гареме — собственность императора. Личная. Незарегистрированному альфе запрещено даже краем глаза смотреть на них без разрешения. Это считается покушением. Он сделал шаг вперёд, заслоняя Ниэля. — В вашей стране, возможно, другие обычаи. Но здесь за такое можно попасть под суд. Или на эшафот. Он опустил голос ещё ниже, едва слышно: — Скандал может вспыхнуть даже от одного свидетеля. Если кто-то увидит, что вы были рядом... Омега без сопровождения, рядом с чужеземным альфой... Жан перевёл дыхание сквозь зубы. — Мы уходим.       Они медленно двинулись прочь по скользкой тропинке, и фонарь, качаясь в руке Жана, оставлял дрожащие пятна света на мокрой траве. Эндрю не двинулся с места, только следил за ними глазами — остро, внимательно, запоминая каждую мелочь.       На границе света и тени Ниэль оглянулся. В груди колотилась смесь страха и непонятного упрямства. Он на секунду встретился взглядом с Эндрю — тяжёлым, пронзающим, как сталь. И вдруг, по-детски, высунул язык. Жан вздрогнул и сильнее сжал его локоть, но было поздно — жест уже был сделан. Эндрю моргнул, а затем его губы едва заметно дёрнулись в усмешке.       Он стоял среди тумана, глядя вслед рыжему, пока свет фонаря не исчез за поворотом. Сад снова утонул в тишине, лишь ветер шевелил мокрые ветви. Эндрю провёл рукой по лицу, стирая влагу, и медленно выдохнул. В голове вертелись обрывки мыслей: рыжий мальчишка, дерзкий взгляд, мягкие волосы, прижатый к груди котёнок. Он всё ещё ощущал в пальцах тепло чужого плеча. И странное чувство разливалось в груди — смесь досады, напряжения и чего-то... слишком живого.       Эндрю резко развернулся и направился к коридору, ведущему в жилое крыло дворца. Миновал фонари, отражавшиеся в мокрых плитах, поднялся по каменной лестнице. Шаги глухо отдавались в пустых залах. Его собственные покои находились в восточном крыле, но сейчас он свернул в противоположное — туда, где располагались комнаты Ваймака. Коридор западного крыла был почти тёмным. Несколько тусклых светильников едва разгоняли ночную тень. Дворец спал, и только отдалённые звуки караула напоминали о жизни. Эндрю шёл уверенно, но усталость медленно давила на плечи. Он постучал один раз и, не дождавшись ответа, открыл дверь.       Ваймак поднял голову от постели, куда как раз собирался лечь. Волосы растрёпаны, на нём была лишь лёгкая рубаха, взгляд — усталый и раздражённый. — Ваше величество, — протянул он, сдерживая недовольство, — ночь на дворе. Эндрю прошёл внутрь, не обращая внимания на тон, и опустился в кресло у стены, облокотившись на подлокотники. — Сколько золота у делегации? — спросил он без предисловий. Ваймак нахмурился. — Десять больших сундуков и четыре малых. Достаточно для обменов и покупок. — Мало, — коротко бросил Эндрю. —Как можно скорее выкупи всё золото у купцов, что прибыли с нами, к утру мне нужно все что есть. — Всё... золото? — Ваймак приподнял бровь, недовольно выдохнув. — Мы только прибыли, ещё даже не начинали тратить. — Мне нужны сундуки, доверху набитые золотом, — Эндрю говорил твёрдо, взгляд стал ледяным. — Напиши долговую расписку. Корона выплатит вдвое больше, когда вернёмся в Милдор. Ваймак молчал пару секунд, разглядывая его прищуром, в котором смешались раздражение и беспокойство. — Хорошо. — Голос был сухим. — Завтра всё будет. Эндрю откинулся в кресле и провёл ладонью по лицу. Перед глазами снова всплыло лицо рыжего мальчишки, будто нарисованное светом фонаря в темноте сада. — И ещё... — медленно произнёс он, будто сам удивляясь своим словам. — Найди кота. Ваймак моргнул. — Кота? — Большого, — отрезал Эндрю. — Он нужен мне. Ваймак шумно выдохнул, отвернулся и подошёл к окну. Снаружи царила ночь, туман стлался по каменным дорожкам сада. Ветер шевелил кроны, и в этом шорохе была глухая тревога. Он задержал взгляд на постели, и невольно сжал губы, прежде чем тихо, почти устало вздохнуть.

***

      Тяжёлое кимоно сковывало движения и туго стягивало рёбра, словно самой тканью напоминало, что назад пути уже нет. Волнение, тягучее и липкое, не отпускало с самой ночи — оно давило сильнее, чем любые взгляды или руки. Вокруг Ниэля сновали служки: знакомые лица, те, кого он запомнил мельком, и даже совершенно чужие, впервые появившиеся в этой части дворца. Вчерашний хаос, тревожный, как надвигающийся шторм, будто просочился и в сегодняшний день — дрожал в каждом движении, каждом взгляде, каждом звуке. Он чувствовал себя куклой — разодетой, напомаженной, выставленной напоказ. Её вот-вот уберут в дальний сундук, подальше от детей, чтобы не сломали и не испачкали.       Утренняя трапеза, как и всё остальное, была отменена — времени на еду просто не оставалось. Подготовка шла с самого рассвета, и церемония начиналась ещё до того, как солнце успело подняться над крышами павильонов. Жан пришёл рано, в полной тишине, как тень, и принёс напиток — густой настой из масел, цветочных и сладких до приторности. Он налип на язык, будто жидкий парфюм, и оседал горечью, словно старая микстура. Пустой желудок протестовал.       Волосы уложены, запястья покрыты тонкими браслетами. Он сидел неподвижно у окна, наблюдая, как весь его мир — вещи, привычки, запахи — раскладывают по свёрткам, передают в чужие руки. Процессия собиралась прямо в его покоях. Комнаты, обычно наполненные мягкой тишиной и ритмом личного быта, теперь бурлили, как растревоженный улей. Слуги метались между парадным входом и дверями в личные кладовые. Разносились запахи благовоний, резкий треск шёлка, звуки перестановки ширм, цоканье обуви по деревянному полу. В стороне, у стены, его собственные люди — одетые проще, с суровыми лицами — передавали свёртки тем, кто прибыл от имени Милдора. Каждая вещь сопровождалась списком, каждый предмет — под наблюдением. Тяжёлые ларцы с книгами, аккуратно завёрнутые в ткань свитки, коробки с посудой, запечатанные флаконы с маслами и притираниями — всё уходило в чужие руки. Клетку с его котом — тихим, съёженным клубком шерсти в дальнем углу — тоже унесли. Ниэль не возразил. Он вообще сегодня ничего не говорил.       Мимо него прошла вереница омег — слуг из дворца. Они были молоды, одеты в одинаковые бело-голубые накидки, с привязанными к запястьям тонкими лентами, на которых звенели крошечные колокольчики. Колокольцы звучали с каждым шагом — лёгким, выверенным, и всё это было частью церемонии: звук был как фон для будущего шествия, почти как молитва. Кто-то из них на секунду задержал взгляд на Ниэле — быстро, с любопытством, с намёком на сочувствие — и тут же отвернулся.       Он не знал, что ждёт его там, за границей сада, за воротами дворца, за церемонией. Его учили улыбаться, не дрожать в голосе, держать подбородок ровно. Но всё же в груди скапливалась странная пустота — не тревога, не страх, не облегчение. Будто он стоял на краю чего-то, где не видно ни глубины, ни дна, ни света. — Пора, молодой господин, — тихо проговорил Жан, накидывая на лицо Ниэля тонкую вуаль из шали.       Его голос был ровным, почти отрешённым, но внимательный взгляд мог заметить иное. Мелкие морщины, расползающиеся от уголков глаз, не скрывали напряжения, которое он пытался тщательно удержать — особенно перед бывшими подчинёнными, замершими у входа. Он подал Ниэлю руку. Тот без слов принял её. Взгляд скользнул по обстановке, будто пытаясь запомнить, запечатлеть последние штрихи своего прежнего мира. И только затем они двинулись вперёд — к дверям, что вели прочь.       Слева — крепкая рука Жана, на которую он едва опирался, но ощущал весомо, как броню. Справа — слуги, чужие и свои, собравшиеся в узкое полукольцо. Все они молчали, ожидая.       Во главе процессии стоял монах — в одеждах, переливающихся от золотого к дымчато-серому. В его руках развевалось знамя Императорской семьи: устрашающий чёрный ворон, крылья которого будто вырывались за пределы полотна, на фоне ало-красного, цвета загустевшей крови. Это знамя пугало и завораживало, было слишком живым. Слева от него — знамя семьи Ниэля. Светлый лис, свернувшийся кольцом, хвост поджат под лапы, взгляд насторожен. Он будто охранял что-то невидимое, укрытое в круге собственного тела. Белоснежное полотно фона только усиливало впечатление хрупкости и упрямства. Контраст был разительным. Они не просто были разными — казалось, они принадлежали к разным мирам.       С каждым поворотом улицы процессия становилась всё более зримой, раскрываясь, как узор на развернутом свитке. Узкие каменные переулки, между которыми раньше лишь редкие слуги и служанки торопливо пробегали с подносами, теперь были забиты молчаливой, но внимательной толпой.       Дома знати, чьи резные ставни всегда были плотно закрыты, сегодня открыли окна, и оттуда, словно из театральных лож, выглядывали лица — одни с любопытством, другие с откровенным недовольством. Где-то на балконе низко склонилась пожилая женщина, будто благословляя шествие. Ниже — мальчишка, прильнувший к решётке, с широко раскрытыми глазами. Толпа была тиха. Но это была не тишина уважения — скорее напряжённое ожидание, как перед началом представления. Процессия шла неторопливо, вымерено, как будто каждый шаг был частью давно отрепетированного ритуала, не терпящего спешки. Каменные плиты под ногами сменились гладкой светлой галькой, выложенной в узор на дорожке, ведущей к храму — полукруглый двор, обрамлённый невысокими фонарями и лотосами в глиняных чашах. Храм был древний, с причудливой крышей, устремлённой вверх, и высокими воротами, что напоминали раскрытую книгу.       Ветер чуть тронул вуаль Ниэля, и он почти не заметно повернул лицо, чтобы спрятаться. Сердце билось где-то в животе. Ступни дрожали. Шаль, накинутая на голову, закрывала обзор, но сквозь полупрозрачную ткань он всё же видел небо — тёмное, хмурое, как будто оно знало.       Когда ворота раскрылись перед ним, тишина внутри храма показалась почти неприличной после утреней суеты. Там, под сенью арок и колонн, их уже ждали. Делегация Милдора. Они стояли в два ряда вдоль дорожки, ведущей ко внутреннему алтарю. Мужчины и женщины — альфы и омеги. Их наряды, ослепительно чуждые, ловили свет на каждой складке, на каждом шве. Плотные ткани: бархат, парча, шелк — всё тяжёлое, богатое, расшитое золотом, серебром, иногда и шёлковыми нитями в форме гербов и геральдических зверей. На плечах мужчин — вычурные пиджаки с массивными отворотами, украшенными сапфировыми, гранатовыми, а у кого и алмазамыми брошами. Их омеги были как живые куклы — жемчужные гребни, кольца на каждой фаланге, ожерелья, доходящие до пояса, гладкие волосы, заплетённые в сложные формы, тронутые пудрой. Некоторые смотрели с живым интересом, другие — снисходительно. Было очевидно: каждую пару можно было узнать по цвету и стилю — здесь не было случайных спутников. Чей-то камзол перекликался с лентами в причёске омеги, чей-то платок — с серёжками. Всё было срежиссировано.       Ниэль не поднимал взгляда. Только ступал, чуть волоча ноги, вглядываясь в гальку. Один камешек был белым, другой — розоватым. Он смотрел на них, будто в этом было что-то важное. Жан шёл рядом, не выказывая ни тревоги, ни смятения, только крепко держал его под локоть. Шаг за шагом, под взглядами тех, кто пришёл смотреть, кто пришёл ждать, кто пришёл оценивать, он двигался вперёд. К тому месту, где его ожидала новая роль.       Церемония началась с торжественного, почти зловещего молчания, нарушаемого лишь шелестом тканей и мерными шагами процессии. Семья жениха двигалась как единая тень — строгая, безмолвная, отточенная годами придворных ритуалов. Впереди всех шли высокий темноволосый мужчина с загорелой кожей и веселым выражением лица и маленький светловолосый омега, едва передвигающий ноги под тяжестью беременности, но сияющий в жемчужных одеждах, будто воплощение божественной благодати. Каждый его шаг, каждый жест излучал ту самую "омежью благодать" — но в его светлых глазах, если бы кто-то осмелился в них заглянуть, читалась лишь усталость.       За ними, словно похоронная процессия, двигались носильщики с дарами. Сундуки — двадцать больших, тридцать малых — опускались на пол с глухим стуком, один за другим, их красный шелк и тиснёная кожа сверкали в тусклом свете, а звон золота и драгоценностей внутри заставлял даже самых сдержанных членов свиты Ниэля непроизвольно расширять глаза. Это было богатство, способное купить целый город — или жизнь каждого присутствующего в этом зале.       Когда последний сундук занял своё место, вперёд вышел высокий светлокожий мужчина с чёрными волосами, коротко подстриженными в строгом военном стиле. В его руках была небольшая чёрная лакированная клетка, а в ней — крошечное, ярко-рыжее существо с угольными полосками, которое вжималось в прутья и шипело, словно сказочный дух, пойманный в ловушку. Воздух в зале стал ещё гуще. Ниэль почувствовал, как его свита замерла, как сжались пальцы Жана у него за спиной. Но никто не посмел нарушить ритуал — молчание, тяжёлое и всепоглощающее, стало их благодарностью. Поклоны, принятие даров, их удаление — всё совершалось в гробовой тишине. Договор был скреплён.       Храм встретил их холодом камня и запахом столетий. Комната для церемонии была лишена окон, воздуха, света — лишь дрожащие языки свечей боролись с мраком, отбрасывая на стены причудливые тени, которые казались древнее самой империи. Тишина здесь была иной, почти осязаемой — такой плотной, что слышалось, как шуршит шёлк на чужих плечах, как сдерживается чьё-то дыхание, как бьётся сердце где-то в груди — своё или его, Ниэль уже не понимал.       Первым вошёл будущий супруг. Его шаги, несмотря на всю их чёткость, выдавали напряжение — будто он шёл не к алтарю, а на поле боя. Высокий светлокожий мужчина с коротко стриженными чёрными волосами следовал за ним, как тень, его лицо было непроницаемо. Затем — Ниэль с Жаном. Каждый их шаг отдавался в висках, каждый вдох наполнял лёгкие сладковато-горьким ладаном, от которого кружилась голова. Здесь нельзя было оступиться. Здесь нельзя было показать слабость.       Когда они остановились перед алтарём, Жан, с едва заметным дрожанием пальцев, снял с Ниэля покрывало. Он не поднимал глаз на будущего супруга — его взгляд был прикован к полу, к трещине в камне, к чему угодно, лишь бы не видеть того, что происходило.       Жрец начал говорить, но его слова тонули в гуле крови в ушах Ниэля. Всё плыло, как в лихорадке — до тех пор, пока ему не подали первую чашу.       Сакэ обжёг губы неожиданным теплом. Сладкий, с привкусом цветов — точно такой же, как утренний напиток, который ему подали перед церемонией. Три глотка. Затем — будущий супруг. Его пальцы слегка дрогнули, когда он взял чашу. Снова Ниэль. Ещё три глотка. Три чаши. Девять глотков. Символ союза. Союза, который теперь связывал их тела, души, судьбы — как эти трижды три глотка, как петля, затягивающаяся на шее.       Ниэль не поднимал глаз. Он чувствовал только дыхание будущего супруга — ровное, намеренно спокойное, и собственную дрожь, которую он изо всех сил старался подавить. И тогда — прикосновение. Тёплые, шершавые пальцы коснулись его руки, на мгновение задержались. — Теперь ты можешь взглянуть, — произнёс жрец, и его голос прозвучал как приговор.       Ниэль поднял голову. Перед ним стоял он. Тот самый человек из сада — высокий, с пронзительным взглядом, в котором читалась та же насмешка, что и тогда, в темноте. Всё внутри Ниэля сжалось в комок. Он не дрогнул, не отвел взгляд, но в уголке глаза заметил, как Жан напрягся, как его губы сжались в тонкую белую ниточку.       Будущий супруг наклонился. Его губы коснулись Ниэля — мягко, почти нежно, но в этом прикосновении была вся неизбежность происходящего. Это был не поцелуй. Это была печать. Жан так и не расслабился. Высокий черноволосый мужчина стоял неподвижно, как статуя, но в его взгляде читалось что-то, что могло бы быть предупреждением — или сочувствием.       Из храма они вышли уже под руку — Натаниэль и его новый супруг. За ними, словно неотступные тени, скользили Жан и спутник короля. Люди, встречавшие процессию, стояли в глубоком ритуальном поклоне, головы опущены так низко, что казалось — они касаются лбами земли. Забавно, почти нелепо было наблюдать, как милдорцы тщетно старались копировать изысканную церемониальность Корей, повторяя жесты и изгибы спин, но неизменно выдавая себя чужой манерой.       Ниель поначалу даже не замечал взглядов тех, кто по этикету не обязан был склоняться столь долго. Лишь случайно, скользнув взглядом, он уловил в толпе шокированные лица — то ли от его наряда, то ли от неожиданной, непредсказуемой внешности, которую никто не осмелился представить заранее. Но тихий шёпот, перешёптывания и косые взгляды сопровождали их всё обратное путешествие ко дворцу, липко тянулись за ними, словно невидимая сеть.       Тяжёлые гета натирали ноги, каждое движение отдавалось в ступнях тупой болью. Поддержка Жана исчезла — теперь рядом, держа его за руку, шёл законный супруг, и путь казался ещё длиннее. Натаниэль напрягался, стараясь сохранить непроницаемую маску, играть роль перед публикой и принцем, но по едва заметному изгибу губ, по прищуру взгляда было ясно: Того пантомима не впечатляла. До паланкина добрались без лишней спешки. Мягкие шёлковые пологи качнулись, впуская их в полумрак, приглушивший шум толпы. Эндрю и Натаниэля усадили рядом, напротив друг друга едва хватало места, колени почти касались. Эндрю откинулся на подушки, уголки губ лениво дрогнули: — Так, значит, сегодня мы всё-таки перейдём к знакомству? Или мне снова придётся гадать… как вчера? — Голос был почти копией его вчерашней фразы — тот же насмешливый тон, только теперь с оттенком явного вызова.       Натаниэль опустил взгляд, будто изучал собственные руки. Веки дрогнули, губы чуть разжались, но слова так и не сорвались. Пауза затянулась, наполнив тесное пространство носилок напряжением. Эндрю чуть подался вперёд, его колено коснулось колена омеги. — Молчание, значит, и сегодня? — тихо, почти шёпотом, но с усмешкой, в которой слышались и игра, и нетерпение. Натаниэль глубоко вдохнул, пальцы сжались на ткани кимоно. Он поднял глаза — коротко, как будто боялся, что дольше выдержать этот взгляд будет невозможно. — …Натаниэль, — тихо произнёс он, почти с вызовом, будто отдавал не просто имя, а ключ к чему-то большему.       Эндрю усмехнулся шире, и в его взгляде мелькнуло то ли одобрение, то ли интерес, куда более глубокий, чем он готов был признать. Натаниэль ещё не успел отвести взгляд после собственного тихого представления, как Эндрю чуть приподнял подбородок, будто счёл момент идеальным для ответного хода. — Эндрю Джозеф Артур, третий наследный принц королевства Милдор… — он произнёс каждое слово с отточенной, почти церемониальной чёткостью, — в настоящем — полноправный наследник престола. И, — лёгкая пауза, как при ударе по уже треснувшему стеклу, — будущий король. Рад знакомству… супруг, — подчеркнув последнее слово, произнёс он с мягкой насмешкой, откинулся обратно и, будто между делом, скользнул взглядом по лицу омеги, словно запоминая каждую черту.       Слова прозвучали так, что сомневаться в их истинности было невозможно. Натаниэль едва заметно повёл бровями. Неожиданно для себя он почувствовал… не то чтобы страх, скорее, странную смесь недоверия и настороженности. Эндрю уловил это мгновенное колебание и едва слышно хмыкнул: — Правда всегда несёт за собой правду, — обронил он, словно это было какое-то внутреннее правило, и отвернулся к окну, затянутому плотной тканью.       Натаниэль чувствовал себя всё более неловко. Молчание давило, он не знал, что сказать — и оттого ещё сильнее тушевался. Казалось, каждая секунда тянется длиннее предыдущей. Внезапно Эндрю вновь повернулся к нему. Его взгляд был прямым, с оттенком вызова. — И всё-таки… — он чуть склонил голову, — почему ты так впечатлён? Ждал другого принца?       В его голосе не было обиды — только уверенность человека, который знает, что сам выбирал свою судьбу. И намёк на то, что за этим вопросом скрывается куда больше, чем просто праздное любопытство. — Мне не говорили ни имени будущего супруга, ни его положения при дворе, — тихо произнёс Натаниэль, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё, что я знал… это что вы король или наследник. — Он не решился солгать.       Колючий, пронзительный взгляд Эндрю не потускнел ни на миг. Казалось, принц буквально снимает с него слой за слоем, проникая вглубь, просматривая до самых костей. От этого взгляда внутри всё невольно сжималось. Натаниэлю захотелось стать меньше — настолько, чтобы занять едва заметный уголок в паланкине, чтобы взгляд этого человека скользнул мимо. Попытка сохранять достоинство под пристальным наблюдением закончилась тем, что он слишком быстро сдался. Теперь же помогала лишь книжная выучка — умение держать спину прямо, не отводить взгляд слишком поспешно и при этом не выдать, что сердце колотится быстрее обычного.       В носилках было душно. Слишком близко, слишком тихо. Шум толпы за тонкими занавесями глушился мягким шелестом ткани, и оттого слова Эндрю звучали особенно отчётливо. — Кролик, — протянул он, даже не утруждая себя смотреть прямо. Тон был лениво-насмешливым, как будто это слово само просилось с губ. — Вчера ты шипел, как маленький змей, а сегодня — тишина да опущенные ресницы. Жаль, что зубки спрятал.       Ниэль едва заметно вздрогнул. Щёки будто вспыхнули жаром — не то от стыда, не то от раздражения. Вчерашняя встреча в саду мелькнула перед глазами: его резкость, дерзость… и этот же взгляд, холодный, пронзающий. Сегодня всё иначе — он как на ладони, в кимоно, с чужой рукой на локте. Он молчал слишком долго. Эндрю, уловив это, чуть повернул голову, прищурился, изучая. — Что же, — медленно проговорил он, — или вчерашний огонь потушили, или он был так… показным? Нил вдохнул глубже, словно вытягивая из себя остатки смятения. — Может, просто кролики кусаются только, когда к ним лезут, — тихо, но с заметной сталью в голосе сказал он, не поднимая взгляда. Эндрю усмехнулся краем рта, как хищник, которому по нраву найденная добыча решила сопротивляться. — О, так зубки всё же при тебе. Нил чуть приподнял голову, встречая взгляд ореховых глаз. Там было всё — и вызов, и любопытство, и нечто хищное. Он выдержал паузу, а потом сдержанно, почти вежливо бросил: — Не всем стоит их показывать. Эндрю тихо хмыкнул, опустив взгляд к своим коленям, но уголки губ выдавали — он доволен.       Дворец встретил их безмолвной тишиной, словно тяжёлые ворота, захлопнувшись, отрезали их от остального мира. Холод каменных стен сразу обвил, и шаги процесcии гулко отдавались под сводами. У входа в главный зал уже ожидал всё тот же неизменный Тетсуджи, неподвижный, как изваяние, лишь глаза его — узкие и острые — скользили по каждому гостю, словно взвешивая их ценность и опасность.       По привычке, едва ступив на ковёр, Натаниэль уже было начал опускаться в ритуальном поклоне, но жёсткая, почти стальная хватка на локте остановила движение. Супруг даже не повернул головы — словно сам факт его попытки был лишним.       Пока вся остальная толпа медленно шествовала к залу для праздничного действа, Ниэль, в тени опущенных ресниц, украдкой рассматривал Эндрю при дневном свете. Тот был широкоплеч, строен — и будто высечен из мрамора: кожа и волосы почти нереально белы, контрастирующие с тёмными, ярко-ореховыми глазами. И глаза эти… угрюмые, насмешливые, смотрящие только вперёд, как будто всё вокруг — лишь декорация к его пути. В голове всё не укладывалось. Страх, накопленный за недели ожидания, никуда не исчез, но в нём теперь смешивались сомнения. Мать, Жан, все твердили о тиране, о чудовище, что убивает, насилует и правит железом и кровью. Но если бы всё было так… разве он ещё был бы жив? Ведь он дерзил ему в саду, спорил, даже позволял себе глупую мальчишескую выходку с языком. Принц тогда лишь угрожал, хватал, смотрел… Но ничего не сделал...       Очнулся от собственных мыслей Натаниэль уже в зале для приёма, когда их, как почётных гостей, усадили во главе длинного стола. Весь зал, казалось, едва вмещал делегацию Милдора, поэтому сюда допустили лишь самых приближённых к короне — родственников и высших чинов. Скользнув взглядом по лицам, Ниэль вдруг замер. В толпе мелькнула тень… отражение Эндрю. Те же белые, словно зимний снег, волосы — только длиннее; те же резкие черты лица, но смягчённые, без той холодной угрюмости; стройная фигура с отчётливо округлившимся животом. Брат. Ниэль, без всякой стеснительности разглядывал эту схожесть, будто сравнивал супруга и того, второго. Но продолжалось это недолго: холодный, насыщенный зеленью взгляд мужчины, помогавшего брату садиться, встретился с его глазами. Молчаливое предупреждение было слишком явным, чтобы его игнорировать.       Ниэль оторвал взгляд и снова оглядел зал. Практически всё пространство занимали люди со стороны Милдора. Позади него, среди слуг, стоял Жан. Натаниэлю даже почудилось, что всё это какая-то чужая постановка… пока среди общей массы он не заметил вспышку — яркую, как нож. Его отец. Сверкая всеми зубами, он хищно улыбался, не сводя взгляда с сына. Из дальнего конца стола было невозможно прочесть его губы, но вязкое, липкое чувство страха и старого, застарелого отчаяния мгновенно сжало грудь. Ниэль поспешно отвёл глаза.       Напротив, на возвышении, готовили места для императора и его семьи. Сам император — в центре, величественный и неподвижный, словно вырезанный из камня; слева от него — Тетсудзи. Для Рико и императрицы ставили отдельные места за ширмой, подальше от взглядов альф, заполнивших зал.       Слуги, стоявшие до этого недвижимым полукругом, зашевелились, внося подарки от короля. Один за другим за спинами молодожёнов выстраивались сундуки, демонстрируя всем присутствующим, насколько высоко был оценён союз. Натаниель сбился со счёта на сороковом. По шокированному и жадному взгляду отца он понял: они полны.       Рядом с сундуками поставили клетку, накрытую тонкой резной решёткой. Ниэль наклонился, пытаясь разглядеть, что за зверь внутри… но его встретило грозное шипение и резкий свист когтей по прутьям. Он отпрянул, недовольно покосившись на супруга. Эндрю выглядел довольным — слишком довольным. Он, казалось, смаковал каждый шокированный взгляд, каждое подавленное изумление, что проносилось по лицам зала.       Двери распахнулись беззвучно, но вся зала замерла, будто воздух внезапно стал густым. Император вошёл неторопливым шагом, каждый его шаг гулко отдавался в полу, будто дворец сам подчёркивал его присутствие. Его тяжёлые шёлковые одежды, расшитые серебряными нитями, шелестели при движении, а острый взгляд скользнул по залу, мгновенно отмечая каждого. За ним мелькнули два силуэта — женский и более крепкий мужской — сразу скрывшиеся за резной ширмой.       Первые блюда появились почти сразу. Аромат тушёного угря с густым соевым соусом смешался с лёгким паром от прозрачного супа, где плавали кусочки белоснежного тофу. Но больше всего Ниэля захватило саке — золотистое, с неожиданно сладким послевкусием, оно мягко разливалось теплом по телу, делая мир вокруг слегка размытым, как акварельный рисунок под дождём.       Эндрю ел молча, с показной небрежностью, но Ниэль сквозь нарастающий хмельной туман заметил главное: император демонстративно отказался от услуг дегустатора. Он первым пробовал каждое блюдо, медленно, нарочито, — живое воплощение власти, бросающей вызов. Это был тонкий спектакль, где каждое движение говорило само за себя. Где-то к середине трапезы тепло саке уже успело окутать голову мягким туманом. Мир вокруг становился податливее, мягче, звуки за столом — глуше, будто кто-то подложил под них плотную ткань. Ниэль перестал ловить каждое движение в зале, позволив взгляду блуждать — от блеска посуды к мягкому свету ламп, от лиц к рукам, то и дело тянущимся к пиалам.       А потом… её внесли. Чёрное, как зеркальная гладь ночного озера, лакированное блюдо. На нём — ломтики, такие тонкие и прозрачные, что свет проходил сквозь них, оставляя только лёгкие блики на краях. Разложены цветком — хрупким, как иней на стекле. От рыбы тянуло чем-то прохладным, морским, но так едва, что он мог бы подумать, будто это всего лишь воображение. Сначала он не придал значения. Просто рыба. Но в тумане мысли что-то негромко щёлкнуло, как тихо подрезанная струна. Фугу. Пальцы остановились на краю палочек. Сквозь мягкий гул в голове взгляд зацепился за другое — точно такое же блюдо поставили перед братом Эндрю. Тем самым, с округлившимся животом. Холод медленно разлился в висках.       Для взрослого… почти неопасно. Но для того, кто ещё только внутри… даже крошки хватит.       И тогда он заметил, куда смотрит император. Тот и несколько стоящих за ним слуг — неподвижны, как хищные птицы, выжидающие, когда добыча моргнёт.       Глоток саке всё ещё жёг горло, но мысли, наоборот, вязли. Спина напряглась сама собой. Предупредить — значит выдать себя. Промолчать — и потом… Думать долго не приходилось.       Он, будто просто меняя позу, опустил левую руку на край низкого стола. Пальцы сжались на ткани пиджака рядом. Лёгкое, почти невесомое потягивание — и Эндрю, занятой разговором с соседом, даже не заметил. Ниэль выждал два медленных удара сердца и потянул чуть сильнее, будто нечаянно зацепился. Эндрю всё же обернулся. Взгляд — привычно насмешливый, вопросительный. Но на лице супруга он, кажется, уловил что-то другое.       Ниэль не сказал ни слова. В правой руке — палочки. Они едва заметно качнулись в сторону тарелки брата Эндрю. Потом — поворот, остриё вниз, медленное, ленивое, как бы пронзающее воздух, и прикосновение к собственной ладони. Он добавил едва уловимый наклон головы в сторону брата, вернув взгляд к рыбе. Всё это выглядело так, будто он просто поправил хватку. Сладкое тепло саке расползалось по телу, будто туман, проникающий в каждую щель. Звуки вокруг смешивались в ровное, глухое гудение — голоса, смех, звон посуды, шорох рукавов — всё сливалось в один мягкий фон, от которого веки становились тяжелее. Мысль то и дело ускользала, но где-то в глубине оставалось липкое ощущение — фугу. Лёд на тарелке. Что-то в ней было не так… но понять, что именно, не выходило.       Он цеплялся взглядом за Эндрю, будто там, в чертах его лица, мог найти ответ. Пока не прозвучал резкий, сухой звук. Постукивание. Стекло о стекло. Он вздрогнул, моргнул, пытаясь вынырнуть из вязкой дремоты. Удар — пауза — ещё удар. В этом был какой-то ритм, но он распадался, не складывался в слова. На миг взгляд Эндрю скользнул куда-то за его плечо… на брата? На зелёные глаза рядом с ним? — и вернулся обратно, словно ничего не произошло. — За новые союзы, — голос короля донёсся глухо, как сквозь толщу воды. — И пусть они принесут мир и взаимопонимание.       Лица вокруг двинулись, заулыбались, закивали — будто маски на нитях. А он всё смотрел и не мог уловить, что пропустил. Была тень — ощущение, что сейчас произошло что-то важное, — но она уже уходила, растворяясь в шуме.       Движение: зелёноглазый склонился к брату Эндрю, сказал что-то тихо, почти неслышно, так что даже туманный гул зала казался громче. И вот они уже поднимаются, а кто-то объясняет, что супругу стало нехорошо.       Император… да, он был недоволен, губы его двигались, но слова тонули в общем шуме. Слуги уносили посуду, смех и звон возвращались в зал, будто ничего и не было. Только внутри у Натаниэля что-то всё ещё дрожало — не мысль, не чувство, а тонкая нить, за которую он так и не успел ухватиться. Саке в чашке покачивалось, будто от невидимого ветра. Натаниэль уже не помнил, наливали ли ему только что или это всё та же порция, которую наливали в прошлый раз. Горячее, сладковатое, оно будто прилипало внутри, растекалось медленно, оставляя за собой тяжёлое тепло.       Император поднялся, и зал стал… тише? Или это просто уши закрыла вата. — За союз… — слова шли глухо, будто из-за двери, — …крепче стали.       Где-то рядом двигался Жан, наливал — сперва Эндрю, потом ему. Чашка в руке оказалась полной, хотя он помнил, что опустошал её. Саке коснулось губ — и вместе с теплом в животе что-то медленно опустилось, утяжелило, потянуло вниз. Мир чуть накренился. Лица вокруг будто поплыли, расплывшись в мягкие пятна. Смех, шёпот, звон — всё стало одним фоном, ровным и далёким.       Потом… банкет закончился? Кажется, да. Кто-то двигался вдоль стола, убирал блюда, но он уже не различал кто. Руки коснулись его плеча, и он послушно поднялся, позволив вести себя. В коридоре прохладнее, но воздух лип к коже, не принося облегчения. Шаги отдавались где-то в груди, в животе поднималась тягучая волна.       В покоях было полумрачно. Жан помогал снять часть одеяния, потом повернулся к зеркалу. Пальцы… или ткань… он не был уверен. Всё соскользнуло с плеч, но стало ещё жарче. Он закрыл глаза, пытаясь поймать ровный вдох, но внутри всё плыло, тянуло, выворачивало. Рубашка прилипала к спине, каждый вдох казался слишком глубоким. Кто-то направил его — мягко, но твёрдо — и он оказался сидящим. Под ладонями была кровать, или… что-то мягкое. Шум за дверью стал далёким. Осталось только тепло, тяжесть и тихое, почти неуловимое чувство, что земля под ногами уходит. Оставшаяся на нём одежда тянулась и липла к разгорячённой коже, словно влажные тряпицы. Жар, который минуту назад просто разливался по телу, теперь стоял над ним безраздельным властелином — густой, тягучий, лишающий воздуха. Хотелось одновременно завернуться в плотные одеяла, спрятаться с головой… и в то же мгновение распахнуть окно, впустить хотя бы жалкое дуновение ночного ветра в эти душные, пропитанные сладким ароматом фруктов покои.       Казалось, весь мир сузился до пространства вокруг кровати. Натаниэль не знал, сколько времени прошло — секунды, минуты, часы? Всё тянулось вязко, словно во снах, когда не можешь сдвинуться с места. В груди нарастала вязкая паника: на миг он почти поверил, что умирает. Он не запомнил, как открылись двери, кто вошёл и зачем. Лишь ослепляющая вспышка чего-то светлого на фоне тёмных стен, шум, искажённый, глухой, будто под водой. Раздался крик — или просто резкий голос, — а может, это был стук в дверь? Нет… скорее удары, будто кто-то пытался её выбить.       Дыхание сбилось, раздвоилось, стало слишком быстрым, живот сжимали жёсткие, беспорядочные спазмы. И без того тесный, душный мир стянулся в болезненную точку. Запахи слились в единый тяжёлый, приторный комок, не оставляя возможности выхватить хотя бы одну чистую ноту. Хотелось только тепла — больше, ещё больше, чтобы утонуть в нём.       Чьи-то шаги метались туда-сюда. Натаниэль попробовал приоткрыть веки, губы шевельнулись в слабой попытке попросить о помощи… хотя бы о глотке воды. Но его невнятный, срывающийся шёпот утонул в гуле звуков. Собрав остатки сил, он приподнялся — и в тумане взгляда выхватил силуэт. Тот дышал близко, и от него исходило такое мощное тепло, что хотелось просто прижаться, забраться с ногами, свернуться калачиком и больше не отпускать.       Дальше всё превращалось в обрывки: золотые глаза, вдруг ставшие ещё ярче, волны долгожданного тепла, то исчезающие, то возвращающиеся и темнота, которая подбиралась всё ближе, пожирая сознание… пока не осталось ничего.