Самый лучший староста

Надвигающиеся выпускные экзамены, осточертевшая школьная форма с дурацкими галстуками и коридоры, которые скоро станут чужими. Полуденное солнце, бьющее яркими лучами в окна кабинетов, где проходят занятия, больно заумные лица одноклассников и звонки на перемену, которые уже снятся во снах. А ещё Джонхан, который волосы внезапно решает отращивать и становится ещё красивее. И который до чëртиков перед глазами нравится Сынчолю. Джонхан и гараж, в котором Сынчоль с корешами проводит дни напролёт. Они неумело переделали его в подобие студии звукозаписи, и теперь там зарождаются будущие легенды музыкальной индустрии. В тетрадках вместо конспектов по разным страницам разбросаны тексты треков, а на сердце выцарапано кривое, но уверенное слово «бунт». У Сынчоля нервотрёпка не из-за экзаменов, а из-за улыбки Джонхана, и бессонные ночи он проводит не за учебниками, а за вдохновенными мыслями о карьере рэпера. Талант, как говорят кореша, имеется, да и кепок модных у него много: закупился основательно. Он даже родителям устраивает экскурсию в гараж, который стал сродни храму, и даëт послушать пару своих треков. Мама в ответ тяжело вздыхает, надеясь, что скоро сын возьмëтся за голову и подумает о чëм-то более стабильном, но возражать и запрещать даже не пытается. Папа же, рассматривая всю аппаратуру, смотря на амбициозную молодёжь и вспоминая свою бурную молодость, упрашивает Сынчоля дать ему пару строчек и внезапно заговаривает так, будто ему снова восемнадцать: — Коллаб хочу с восходящими звёздами, шаришь? Фит, типа, — упирает он руки в боки и горделиво подбородок поднимает, пропуская мимо ушей доброе кваканье Джихуна и Мингю, включающих систему. Сынчоль, конечно же, записывает трек с папой и обещает сделать его заглавным в своём первом альбоме. Мама, смотря на них, отворачивается, утирает слëзы счастья и принимает от Мингю носовой платок. Совсем скоро в коллекции кепок Сынчоля появляется новая, кропотливо выбранная и подаренная ему родителями. И сейчас он ëрзает на стуле от нетерпения. Хочется уже пошлëпать в любимый гараж, но его удерживает последний урок и дополнительные занятия по английскому, на которые он записался, потому что Джонхан на них постоянно ходит. Всем вокруг он, конечно же, доблестно обрисовал ситуацию в почти правдивых красках: всё ради новых рифм в текстах и возможности читать рэп на двух языках одновременно. Все безоговорочно поверили. Или сделали вид. Что ж поделать, если хочется видеть старосту их класса чуть-чуть чаще? Сынчоль — ровный парень, и напоказ свои чувства выставлять уж точно не хочет. Он их на бумагу переносит, непривычно мягким голосом читает получившееся и к груди смятые листки прикладывает, пропитываясь влюблëнностью и фейерверком эмоций с головы до пят. — Да он же девчонка, — говорит кто-то за спиной, когда звенит звонок с урока. Сынчолю тревожно вдруг становится, и он прислушивается. — Ага, смазливый весь, голос писклявый, ещё и патлы свои облезлые никак не обрежет, — подхватывают, хихикая. В образовавшемся шуме эта фраза разрезает воздух и сознание Сынчоля напополам. Это же про Джонхана. Про Джонхана, который часто остаëтся за всех дежурить, заполняет журнал, присылает всё домашнее задание каждый день в общую группу, учится усердно, хочет стать преподавателем и ещё миллион причин, за которые его стоит уважать. — Не староста, а размазня! — булькает сбоку, а у Сынчоля внутри всё закипает, взрывается и лавой по венам разливается. Он прямо сейчас задушить хочет вожака маленькой стаи шакалов, которые с травлей бросаются на людей, как изголодавшиеся твари, и обгладывают их до последней косточки. — Неблагодарные придурки, — цедит сквозь зубы Сынчоль, поглядывая на макушку впереди сидящего Джонхана и гадая, слышал ли он эту хтонь. Нет, это нельзя просто так оставлять. Даже в мягкой натуре Сынчоля проскальзывают чёрные точки, даже в светлой и уютной комнате могут быть трещины. Сынчоль достаёт телефон и звонит Мингю, который учится с ним в параллели: — Нужно тут кое-какие темки покрутить. В толчок на шестой скорости подлетай прямо сейчас. План по выбиванию дури из недоумков воплощается в действие уже через десять минут. В первую половину Сынчоль цивилизованно объясняет Мингю, до чего дожила современная молодёжь, а во вторую они уже идут до места засады и вскоре выпрыгивают из неë, заставая врагов врасплох и решая возникшую проблему не очень цивилизованным, зато действенным путём. Без каких-либо тактик по наступлению в тыл врага, потому что драгоценное время надо потратить на воспитательные нотации. — Вы кажется, берега попутали немножко, товарищи, — вместо приветствий заявляет Мингю, выходя из-под трибун заброшенного стадиона первым. Через это место проложена дорога в частный сектор, и поэтому люди здесь — редкие гости: почти все сейчас живут в квартирах. Сынчоль как-то посмотрел в журнале адреса всех одноклассников, поэтому заранее знал, что сегодняшние мишени обязательно появятся тут. Наблюдательность у него тоже, вроде бы, развита: в этом захудалом клочке города любят собираться редкие хулиганы и пить пиво. Сынчоль с корешами тоже когда-то здесь его пил, но это было в далёких и лохматых средних классах. Солнце ещё высоко, разноцветные машины маячат вдалеке, а в тëплом воздухе гуляет тишина и вероятность уйти с разбитыми костяшками. — Что за чушь? Ты кто такой вообще? — корчит гримасу и слëвывает тот, который Джонхана смазливым назвал. — Председатель рыбной промышленности СССР, — Сынчоль вылезает из тени, как привидение, и становится почти вплотную к предводителю шайки. — Сейчас всю икру из вас вытащим. — Слышь, нам проблем не надо, — двое боязно переглядываются, а третий ещё старается надменно держаться. Почти вся школа знает, что Сынчоль не просто дерётся, а занимается борьбой с малых лет. — Если бы кто-то имел уважение к старосте, то проблем бы не возникло, — отвечает Сынчоль, разминая шею. — А ты что, его верный пëс? — назвавший Джонхана девочкой, видимо, туповат. Главарь его сам локтëм в бок толкает, но становится слишком поздно. Две пары кулаков быстро врезаются в морды языкастых пиявок. Чем отличаются друзья от корешей? Тем, что кореш всегда полезет с тобой в драку за тем, чтоб восстановить справедливость. Вот Мингю вместе с Сынчолем и полез. «Если уж выручать, то во всех ситуациях», — однажды сказал Джихун, который иногда помогает ребятам с домашним заданием. И помогает так хорошо, что всё делает за них взамен на пару плиток шоколада. — Сначала надо научиться думать, а потом уже что-то выплëвывать из своего поганого рта, — нарочито мягко объясняет Сынчоль, заламывая руку вожаку, пока Мингю берёт на себя остальных двух. — Вонючее трепло, вот вы кто! Костяшки покалывает, на галстук попала чья-то кровь, а три падальщика, проиграв в силе, уже спустя, кажется, минуту синхронно вопят: — Поняли мы всё! Извините! Сынчоль резко плюхается на землю и кивает Мингю, который уложил на лопатки самого тупого и придавил всем телом. — Валим отсюда! — старается подняться маленькая компания из нарывных язв, еле держась на ногах, подхватывая друг друга под локти и боязно озираясь. — Меня один из них укусил, зырь, — Мингю садится рядом и показывает руку Сынчолю, который одним глазом всё равно продолжает неотрывно следить за удаляющимися точками с лёгким налëтом травм. — Я не переживу, если ты заразишься и станешь таким же болваном, чувак, — Сынчоль достаёт из кармана последнюю мятную жвачку, ломает её пополам и протягивает одну часть Мингю. — Выручил, буду должен. — Да забей, — чуть посидев, Мингю встаëт, отряхивается, протягивает руку Сынчолю и довольно хвастается: — Топай на дополнительные свои, а я в гаражик почапал. Ёлки-палки! Сынчоль и думать забыл про эти дополнительные занятия с такими жизненными приключениями! — Ой, погнал я! — он срывается с места и спешит обратно в школу, к Джонхану, чувствуя себя чуть ли не Геркулесом и думая, пошёл бы он на такие крайние меры, если бы эта шайка обсуждала кого-то другого. Может быть, он бы наделал им пакостей или переложил ответственность на учителей и других одноклассников, просто рассказав о ситуации. Может, он бы ещё там, в классе, поставил их на место при всех. Но он обычно настолько сильно погружён в свои мысли, что вряд ли бы уловил бы эти потоки извращённых слов. А вот Джонхан — другое дело. О нём он непроизвольно слышит всё и даже хочет слышать ещё больше. Возможно, от него самого. Вероятно, и не в стенах школы. Они с Мингю, естественно, не очень нравственно поступили, и пока не очень ясно, во что это выльется: в вонючие разговоры с директором и разборки с полицией, молчаливое смирение или ещё большее угнетение тех, кто этого достоин только в параллельной вселенной. Сынчолю очень хочется надеяться на свой маломальский авторитет и вменяемость тройки задир, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Он колеблется и мечется: не слишком ли его занесло в дерево, наполненное противными червями, жужжащими мухами и протухшей водой? Этот поступок стоит рассматривать в качестве небольшого жизненного урока для плохишей или начала своей бандитской жизни? Отбрасывая разъедающие, словно кислота, мысли, он приходит к простому выводу: есть за что. Сынчоль всего лишь чуть-чуть размял кулаки на пару с Мингю, проучил моральных хулиганов и защитил честь. Свою и Джонхана. Наверное, он накидает пару философских строк по этому поводу на дополнительном занятии, на которое сейчас нещадно опаздывает, срывая галстук с шеи и пытаясь застирать в туалете пятна крови на нём и рукавах рубашки. Получается из рук вон плохо, но медлить больше нельзя. — Извините за опоздание, можно войти? — хрипит он, кланяясь и падая на своё место под осуждающий взгляд учителя с намоченными рукавами. Чего это он так смотрит? Пусть радуется, что вообще пришёл и не притащил с собой колонку с рэпом на полной громкости! Он щупает мокрый галстук на краю парты и ловит взгляд Джонхана, обернувшегося к нему. Нечитаемый и долгий, оценивающий и тяжёлый. Сынчоль лишь улыбается в ответ, стараясь оскалить зубы как можно искреннее, но повреждённая губа начинает кровоточить, и он нехотя опускает глаза вниз, тихо шипя и зализывая рану языком. Открывает тетрадку на чистых страницах, затачивает карандаш древней точилкой, которая досталась ему от деда, и принимается сочинять новую историю, легко вырисовывает неповторимые узоры и пачкает бумагу своими размашистыми словами и кровавыми отпечатками пальцев. Горбится от усердия и почти срастается с партой из-за настигнувшего вдохновения. Он не видит, как всё это время косится на него Джонхан с беспокойным интересом, пропуская мимо ушей пару важных объяснений учителя и непонятливо тычась в написанные правила грамматики, как слепой котёнок. — Так, мне нужно уйти на пять минут пораньше, староста закроет кабинет, — учитель, вытирая руки от мела, оставляет на парте Джонхана ключ и начинает собирать все бумаги в свой кожаный портфель. Через минуту его след простывает. Через две все ученики на цыпочках выглядывают в коридор и уходят гуськом почти бесшумно, забирая с собой последних солнечных зайчиков и жалкие лишние секунды, обëрнутые в драгоценную фольгу. Сынчоль не двигается, продолжая замершей статуей смотреть на свои каракули. — Держи, — Джонхан становится напротив него, одну руку укладывая на парту и задевая длинными пальцами листы, а во второй держа влажную салфетку. Сынчоль пялится на красивые кисти рук, а потом вскидывает голову. И так большие глаза вылупляются на Джонхана, а расширяющиеся зрачки, как токсины, чернью заполоняют глазницы. Он принимает салфетку, прикладывает её к губе, вытирает руки и оглядывается: — Произошёл апокалипсис, мы остались вдвоём на всей планете, а я не заметил? — тихим и мечтательным голосом вопрошает Сынчоль. — Почти, — чуть ниже к нему склоняется Джонхан и ещё больше озадачивает, осматривая кое-где пораненное, но всё равно красивое лицо. — Где витаешь? Все пораньше ушли, а мне поручили закрыть кабинет. Не говорит он только о том, что, возможно, хотел бы закрыться изнутри и остаться здесь вдвоём. — Понял, исчезаю, — Сынчоль быстро закидывает всё в рюкзак и хватает более-менее высохший галстук, оставляя его болтаться в руке и делая первый шаг в сторону выхода. Вот только ступить не получается ни на сантиметр дальше, потому что его настигают, аккуратно хватают за плечо и снова разворачивают к себе. — Настоящие мужчины не позволяют себе выходить в свет без галстука, вообще-то, — игриво замечает Джонхан, ловко выхватывая кусок ткани из сомкнутых пальцев ошалелого Сынчоля. — Позволишь? Сынчоль может сказать, что хотел бы дойти до зеркала в туалете и привести себя в порядок там, но язык ни в какую сторону не поворачивается, салфетка в руке непроизвольно сжимается, а ноги слабеть начинают. Ему хватает сил удивлённо кивнуть и не закрыть глаза от смущения из-за такого выпада старосты. В ушах что-то звенит: то ли звонок с урока, то ли собственная сирена, когда Джонхан наклоняется слишком близко, чтобы осторожно обвязать галстук вокруг шеи. Мощной и вкусно пахнущей. — Духи прикольные у тебя, — Джонхан продолжает размазывать своего одноклассника по краям его же нервной системы и клянётся, что слышит тихий судорожный выдох, не сумевший остаться внутри разнеженной души Сынчоля. — Нормально? Вопрос будто и не нацелен на оценку внешнего вида завязанного галстука. Джонхан словно понимает Сынчоля целиком, хоть они и не общаются практически. Читает его порой тревожные мысли, окрылённые рифмы и пережитый опыт, как книгу. Кропотливо собирает детали бесконечного пазла и незаметно срастается с ним, как переломанная кость, обвивает своим существованием, как густыми лианами, и не боится нырнуть в чернеющую глубину его переживаний без акваланга, чувствуя себя в синей бездне юрким дельфином. Сынчоль смотрит на него изучающе и почему-то думает, что Джонхан знает. Про разговоры за спиной, про драку и про его чувства, слабо заколоченные и без конца вырывающиеся со свистом и громким шёпотом. Знает и безоговорочно принимает. Смотрит в эту самую секунду на Сынчоля взглядом, который говорит больше, чем все слова этого и других миров. Вместе взятые! С двери на пути к его сердцу слетает первый замок, душа снимает с себя защитное стекло и не боится быть разбитой от чужих рук, похожих на медвежьи лапы. — Да, спасибо, — наконец отвечает Сынчоль, когда Джонхан от него отходит и любуется своей работой. — За всё. Небо без облаков за окнами проясняется ещё больше, душа сама вооружается веником и выметает все сомнения прочь, куда-то за край Земли. Даже губа перестаëт щипать, а галстук теперь кажется не таким уж дурацким. — Можно проводить тебя до остановки? — Сынчоль немного склоняет голову и улыбается глазами. — Нужно, Чоль, — Джонхан подталкивает его на выход и не даёт обернуться, пытаясь спровадить румянец с щёк. Тëплый ветер обдувает юные лица, пробирается между веток зелёных деревьев, вбирает в себя каждую песчинку песка вперемешку с счастьем и разбрасывает их по всему городу. Школа остаётся позади. Сомнения тоже. Две закупоренных банки с бабочками взрываются, разлетаются на пушистые осколки и больше не тянут на дно недосказанности. Впереди только сплетëнная из двух тропинок дорога и экскурсия в гараж.