Надеюсь, мы пропустим по рюмке виски.

Валентайн скользит по телу, его пальцы проводят по каждой выпуклости, по каждой впадинке, мягко ворошат седые завитки на груди. Их прикосновения – и ласка, и исследование, и игривый укол. Они давят на сморщенное от наслаждения ореол, нежно щипают за выступающий сосок, тянут, словно утомленные болезненной истомой. Нежные ладони скользят по коже, провоцируя вспышку мурашек от едва ощутимых прикосновений пальцев. Они широкими мазками скользят по бокам, от ребер до небольшой складки над ремнём, и далее - по округлым формам живота. Ладонь оказывает давление на возбуждённый орган, скрытый под грубой тканью брюк. Жуль мечтал раздеться, чтобы ощутить тепло Рейнджоя во всей полноте, но руки его были заняты: правая крепко держала затылок, запутываясь в волосах, а левая нежно сжимала упругую ягодицу. В его голове крутились другие мысли, мешая ему совершить что-то большее, потрогать отзывчивое тело, так удобно расположившееся на его коленях в камаро. Сейчас он ограничен лишь тем, что может держать Валентайна за голову, сменяя сжатие одной руки другой. Так и хочется отбросить все эти ласки и просто бросить детектива в кресло машины. Эту мысль Харрис на корню гасит, посасывая мягкий язык. Не хочет признаваться себе, что на старости лет совсем головой поехал: завёлся, как сука течная, при виде двух длинных пальцев в блядском рту блядского Валентайна. Справедливости ради, голова давно поехала. Слишком часто стал засматриваться на длинные ноги в этих обтягивающих форменных брюках, на зад, что вальяжно размещали на краешке его стола, на длинную шею с трогательным кадыком, когда детектив ослаблял галстук и расстёгивал верхние пуговицы рубашки, на эти порнушные пухлые губы, когда тот что-то говорил бывшему лейтенанту. А больше всего на эти зелëные глаза, под бровями. Эти глаза таким интересом лучились, когда Рейджой что-то узнавал новое о Жуле, таким восторгом непосредственным удивляли. А с какой мягкостью смотрели, когда Валентайн объяснял непонятливому человеку очевидные для него самого вещи. Такие живые и настоящие глаза. Хотелось смотреть в них вечно, каждый раз замечая новую деталь. Например маленькую родинку на правом глазе. — Хороший мальчик, — прямо в губы, натёртые жёсткой щетиной, выдыхает. Рейнджоя ведёт от слов этих. Всегда ведёт. Жмётся к Харрису сильнее, руку на члене стискивает, глаза горячим желанием вспыхивают. Жуль не знает, как так быстро детектив может с себя штаны стащить в таком маленьком пространстве, да ещё сидя верхом на крупном Жуле. Андерсон бы точно сломался уже сто раз, если бы сам попытался такое провернуть. Только может ширинкой вжикнуть да член достать, а собственные пальцы уже в тугую дырку ползут. Всегда такую узкую и сухую. — Жууль..— ноет Валентайн. Слёзы с глаз смаргивает, словно ему действительно дискомфортно. Глаза уже начинают бегать туда-сюда. В первые разы Харрис переживал, на смазке настаивал, запрещал без неё лезть. Неловкие разговоры вёл, объясняя, что не так секс должен выглядеть, не со слезами, не с болью. Но там как-то по другому у Валентайна работало: то ли воспитание, то личто ещë по-лучше, но боль у детектива иногда с удовольствием путалась. От того и под пули лез с улыбкой дикой, от того и кулаками был не прочь с бандитами помахаться. Это тоже по-человечески было. Жуль знал таких товарищей в прошлом. Перестал настаивать и объяснять. Сам втянулся... Палец с трудом в дырку лезет, гладит бархатные стеночки. Второй к нему пробирается. Валентайн всхлипывает, уткнувшись в плечо. Жмётся сильнее, сопит, рубашку на спине Жуля руками стискивает. Горячей член к животу прижимает, мокрый след предсемени над пупком размазывает. — Потерпи немного блять.. — Жуль лижет доверчиво открытую шею, бородой трёт, прикусывает с силой. Второй рукой ягодицу так оттягивает, будто разорвать по полам детектива планирует. Блядь, да он бы и разорвал, если бы мог. Он же головой на столько поехал, что дичь такая порой в голове возникает. Болт свой в этот блядский рот загнать до спазмов, до перекрытия воздуха, чтоб задохнулся, почти. В задницу эту с такой силой долбить, чтоб до желудка достать, так спермой накачать, чтобы блевал ею в конце. Так выебать, чтобы прикончить от страсти, чтобы Валентайн понял, на сколько его с ума сводит, на сколько Харрису тяжело рядом с этим наваждением рядом быть, на сколько он помешался. На столько Жуль головой поехал. А самое важное — Валентайн и сам того хочет. И сам уже поехал кукухой. Скулит на ухо: «Ещё… сильнее…» На пальцы насаживается — хоть всю руку загони. Загнал бы, да собственный стояк ноет без дела. Руки, что его ласкать должны, до скрипа спинку сиденья стискивают. — Ну-ка смажь его… — пыхтит Жуль. Ещё сильнее возбуждается, когда вязкая слюна капает на возбуждённый член, свисая ниточкой с пухлой губы. Валентайну то боль в радость, а вот Жулю в его возрасте член травмировать не с руки. — Ещё..—Харрис пальцы пихает в открытый рот. Собирает слюны побольше с щёк, языка, чтобы по стволу размазать. Он бы и член запихнул, но хочется уже узкую задницу отыметь. Спешит немного. В их ситуации времени всегда мало. В отличии от дырки Валентайна, которая растягивается на болте Жуля. Плотным кольцом обтягивает, сжимает на входе и чуть дальше. — Расслабься блять.. Не войду же так.. Жуль ему рукой горло сжимает. Кадык под ладонью дёргается от согласного мычания. Пропускает, сжимает, поглощает. Капли слёз с ресниц уже скатываются по щекам кривыми дорожками. Какой же охуенно красивый. Рот безвольно приоткрыт, воздух рывками хватает. Может и совсем не дышать, но дышит. На каждом вдохе очко пульсирует, сжимая Жуля. Волосы растрепались и облепили вспотевший лоб. Взгляд этот расфокусированный по лицу Харриса скользит. Если бы Жуль себя сейчас видел, то ужаснулся бы: с такой жадностью в это разъёбанное лицо вглядывается, стискивая пальцы на бледной шее. У самого рот приоткрыт и слюна в уголке скапливается. Сам воздух хватает, в такт дышит. Сам вспотел, как скотина. — Здесь я? Да? — выдыхает Жуль, и гладит девственно чистый лобок детектива. — Или здесь? — с силой бёдра подбрасывает, вгоняя полностью. Пальцем давит на миллиметр ниже пупка. Валентайн шипит что-то. Соглашается. А Харрис сильнее давит, словно пощупать может. Чудится ему, что действительно головку ощущает. — Блядь!.. Рейджой двигается быстро, жёстко. В безумном ритме скачет на члене, того и гляди сломает. Только Харрису глубоко на это поебать — слишком горячо внутри задницы, скользко, до подворачивающихся пальцев на ногах приятно. Потная ладонь член Валентайна стискивает. Только вот в дырочку обычного человека на самом конце головки мизинец не засунешь. А тут можно попытаться, ковырнуть пару раз на входе, чтобы сжался сильнее, чтобы всхлипнул громче, чтобы на рыдания сорвался и слёз больше лилось, чтобы носом ещё в добавок хлюпал. — Хороший мальчик… Вогнать бы в эту дырочку ту спицу с шариками, что в заветном ящичке при кровати Жуля хранится с некоторых пор. Но с собой у Харриса подобной нет. Ничего нет с собой из игрушек, что так его мальчика разъёбывают. Выкручивается, как может. Пальцы в рот суёт, почти до мягкого язычка на нёбе. Валентайн давится. Валентайн вперёд поддаётся. Больше на пальцы насаживается, зад отклячивает. Блядь, Жуль все накопления свои сейчас отдал бы за большое зеркало, чтобы видеть, как узкая дырочка его член впускает и выпускает. В зеркале заднего вида только взъерошенную макушку детектива наблюдать может. С чавкающем звуком пальцы изо рта достаёт, тянет к это дырке, по кругу обводит. С удовольствием бы всунул, растягивая набухшие стеночки ещё сильнее, но неудобно в такой позе. Но мысль заманчивая. От неё крышу совсем сносит. Вцепляется в две половинки и вколачиваться начинает, пока на плече нервно всхлипывает Валентайн. Собственные пальцы с такой силой задницу стискивают, что у нормального человека синяки бы остались. А Валентайн крепко за шею обнимает. На каждый толчок выдыхает «Лейтенант… Лейтенант… Лейтенант…». Он Жулем дышит. Мокрый член елозит по животу. Собственный уже хлюпает в чужой заднице. К шее прижимается мокрая щека. Именем собственным дышат на ухо. Жуль кончает с протяжным стоном. Пульсирует внутри, когда его сладко сжимают с протяжным «Жуль», а животу становится мокро. Валентайн ещё сидит на нём некоторое время. Гладит влажную макушку. Пыхтит куда-то в шею. Пальцы нежно скользят по шее, мажут по щетинистой челюсти. — Хороший мальчик… — выдыхает Жуль, блаженно прикрыв глаза. В губы утыкаются губы. Язык глядит язык. Собственные руки наглаживают спину. Прижимающиеся тела размазывают сперму по животам. — Что на ужин хочешь? — мурлыкает Валентайн. — Доставка или приготовишь? — Я ещё из тебя не вышел, а ты уже мне такие вопросы задаёшь, — хмыкает Жуль. — Не могу сейчас об ужине думать. Не хочу. Прижимает к себе горячего и липкого Валентайн и гладит. — Тогда доставка. И посытнее, а то ты обед пропустил… — Перекушу что-нибудь.— С хлюпаньем Валентайн снимается с расслабленного члена. Пару капель капает на брюки Жуля. Хотя бы есть влажные салфетки в бардачке машины. Жуль отдаёт упаковку детективу, чтобы привёл себя в порядок, а сам ещё полусидит, приходя в себя. Ему время нужно, чтобы окончательно восстановить дыхание, мысли собрать в кучу, переключиться. Всё ж не двадцать уже и не тридцать. — Ты в порядке? — Валентайн стирает с лица слёзы, сопли, слюну. Кивает. Выглядит он действительно нормально. Но всё равно тянет беспокойством: не переборщил ли в этот раз? Точно в удовольствие было? Детектив словно чувствует, словно считывает тревогу в глазах. Мягко улыбается. — В лучшем виде, лейтенант. Как всегда. — Иди ко мне, — Жуль притягивает для сладкого поцелуя. Ласкает трудолюбивый рот, что недавно так жёстко натягивал на пальцы.

***

—Валентайн ты чëртова мразь.. Даже это смог предсказать.. Жуль сжимал в руках оборванный кусок бумаги, складывая его в карман. Он не мог отвести взгляд от трупа своего товарища. Хотелось всë кинуть и упасть замертво рядом. Это был последний раз когда Валентайн доверился Жулю.