kissing at the bar

— То же, что и девушке за стойкой, — грациозно улыбаясь, кидает она вскользь. Погода действительно была мерзкая — она поежилась, неприятно вспоминая то, каких усилий ей стоило сюда добраться. И все из-за того, что сам организм требовательно просил алкоголя, а ноги сами вели к этому зданию. Промозглый дождь намочил пиджак, который пришлось стянуть и отряхнуть на входе. Думать о том, каких усилий ей предстоит добраться обратно домой хотелось в самую последнюю очередь. Октябрьская погода оставляла желать лучшего и одеваться теплее, чего делать крайне не хотелось. Внутри было теплее обычного — это заставило плечи расслабиться и опустится. Непослушные каштановые пряди сия погода радовала не больше — они протестующе не хотели лежать так, как хотелось ей. Длинные, они струились по спине, доходя чуть ниже лопаток. Извивались, взлохмачивались и пускались волнами пуще прежнего. Тушь, ради которой она пожертвовала временем, в которое она могла бы отоспаться до работы, растеклась. Стоило бы поправить ее в уборной, которая в баре, к всеобщему счастью присутствовала, но она лишь стерла ее с мешочка под глазом, у входа вешая пиджак и щурясь. Получилось сносно — по крайней мере ситуацию она спасла. Никогда не любила красится, и в косметике разбиралась на столько же, насколько и среднестатистический мужчина сорока лет с двумя детьми и ипотекой. Воротник рубашки намок и неприятно лип к шее. Она поправила галстук, слабо привязанный и поправила ремень, потуже затягивающий на тонкой талии юбку-карандаш. Та была ей слишком велика, потому при ее тонкой фигуре могла с легкостью слететь с ее бедер. Этот прикид до неприличного ей шел, только вот незадачливый момент — в юбке не нашлось ни одного кармана, вот потому она чаще всего и отдавала предпочтение брюкам, сидящим на стройных ногах так же отлично. Те она успела не к стати замарать на одном из заданий неделю назад. Проблема ее заключалась в том, что пачку сигарет совсем некуда было подевать. Она удрученно вздохнула, просто сжав пачку в ладони. Она окинула взглядом присутствующих и само помещение. Оно хоть и было небольшим, свет не охватывал все его пространство, не достигая некоторых углов. Свет был желтым и, казалось, будто специально приглушенным. Тени откидывали даже поднимаемые бокалы с алкоголем. Из присутствующих по углам — пару мужчин среднего возраста, в обоих бокалах которых чистое сакэ. Они лениво оглядывали заходящих и уже спустя секунду начинали не без мата рассказывать друг другу истории по типу того, что сегодняшним утром их пес стащил тапок жены и поочередно заливисто смеяться над подобного рода ситуациями — как уже можно понять, одна тупее другой. Просидев в их компании вечер-другой можно было заметно потерять умственные способности. Зачастую она садилась в самом конце, в самом малоосвещенном углу помещения, вслушивалась в тихие, для ее ушей отдаленные разговоры, потягивала виски неспешными глотками и чаще всего обращаясь в уши, поглощенные музыкой, игравшей здесь без устали. Прерывалась на то, чтобы закурить, но и это делала реже, чем могла бы. Времени в этом заведении не существовало — часы будто специально сломались еще несколько месяцев назад. Но и до этого она на них и не смотрела. Обстановка заведения ее вполне устраивала — не для всех кажущаяся далеко приятной, для нее она казалась успокаивающей. Скорее, это было из-за алкоголя, который расслаблял мозг, но при его воздействии и начинаешь не замечать столь очевидных вещей, и винишь во всем все, что угодно, кроме действительно тех вещей, которые нужно винить. Каблуки неспешно процокали по деревянному паркету, который был весь в мокрых следах, оставив после себя такие же следы. Места за барной стойкой для пятницы были приятно пусты — неизменно занятым оставалось только одно место, подле которого девушка и планировала расположится. Искосый взгляд ее недружелюбно сопроводил. Она весьма вежливо улыбнулась, будто открыто не пялилась на рыжую даму уже который вечер сряду. Напряженный глоток. Алые губы слабо шевельнулись, оставив после себе отпечаток помады на бокале с красным вином. Голубые глаза сощурились, голова отвернулась. Она не подавала признаков своего присутствия, безнадежно надеясь, что останется проигнорированной и незамеченной взглядом любопытных карих глаз. Что ж, как всегда и говорила Осаму, надежда умирает последней. Она аккуратно, вовсе не разваливаясь и не расставляя ноги, как обычно делала, будучи в брюках и не подгиная под себя одну ногу, присела за отставленный стул. Незнакомка кинула на нее беглый, оценивающий строго взгляд, предпочитая отвернуться к своему бокалу. На стойку упала пачка красных Мальборо, которые не грех было прикурить именно в этом баре. И не то, чтобы у Дазай каждая пачка сигарет была предназначена для своего места. И в барах других она почти не показывалась, предпочитая не изменять своему излюбленному месту. Осаму тихо шморыгнула носом — нехороший знак. Если она сляжет с простудой, лечить себя будет не иначе чем обезболивающими, запивая те первым попавшимся под руку алкогольным напитком. В такие неудачные дни ей обычно в западло даже дотянуться до градусника, потому, отчитавшись преждевременно боссу о том, что сегодня по причине наихудшего самочувствия она вынуждена валяться в постели с температурой, пойдет отлеживаться и лениво переключать телевизионные каналы. На стойку со стуком опустился бокал. С тем же красным вином, что церемонно отхлебывала сидящая рядом девушка. Рыжая обернулась на звук зазвеневшего бокала, презрительно переведя взгляд с него на Осаму. Она явно не была предрасположена к новым знакомствам, и ее вид безошибочно это доказывал. Дазай не просто так разглядывала ее каждый раз, как видела здесь. Разглядывала не только из-за выделяющихся, словно пылающих ярким пламенем волос, не из-за хрустальных бриллиантовых глаз, в которых было что-то цепляющее и заискивающее. Разглядывала, демонстрируя в большинстве случаев только безразличие и холод, вовсе не интерес и свое восхищение, весьма случайно в ней породившееся, но при каждом ее виде нисколько не потухающее. У девушки был элегантный, богатенький вид. За барной стойкой, куда постоянно она и садилась, вид у нее был, как у модели с обложки модного журнала. Только если бы в тот момент она не потягивала сигарету и своим видом не напускала на других грусть и боязнь. А вид, как всегда подмечала Осаму, у нее был усталый и такой, будто каждый поход сюда давался для нее с тяжестью и она, при свете тусклых ламп выдерживала только пару бокалов вина, и так и не дождавшись определенного момента, уходила, перед тем предварительно осушив свой бокал и окурком расковыряв наполненную бычками пепельницу перед собой. Каждый бы побоялся к ней подойти или подсесть. По слухам, которые в этих стенах распространялись с необычайной скоростью, Осаму судить об этом вполне себе могла. Как-то и до ее ушей добрался слух о том, что мужчина, задавший ей вопрос о том, где бы она предпочла провести тот вечер, спустя десять минут валялся за подворотней со сломанным носом и подбитым глазом, заявившись в бар и с боязливой неприязнью кинув взгляд на то место, где в тот вечер сидела рыжая девушка. Задумчивость во взгляде голубых глаз только больше манила Осаму. Она прекрасно знала, что в противном случае в силу своего характера, о котором все предпочитали отзываться не самым лучшим образом, могла подобно тому мужчине проваляться всю ночь в подворотне с расквашенным лицом. Но оставаться в тени этих голубых глаз так же не могла. И в последние дни борьба с собственным интересом давалась ей все труднее, пока в конечном итоге не потеряла свой смысл. И в этот вечер она, пока могла радовалась тому, что не подавила свой интерес, а пошла у него на поводу, и теперь бесстыже рассматривала приятные черты лица, на которые сейчас открывался полный обзор. У рыжей были присущие ей веснушки, из-за бледности лица еле уловимые глазом. Аккуратненький прямой носик, в ее сторону вечно угрюмо вздернутый. Четко выраженные скулы, которые определенно были глаже младенческой кожи. Под глазами залегли тени, причину который отчаянно хотелось выпытать, и которые весьма негармонично шли в комплекте с миловидной, привлекательной внешностью незнакомки. Пламенные волосы кудрями были уложены на одну сторону, а челка вечно спадала на лицо, закрывая весь предоставляющийся обзор, но не делая это личико менее краше. Рыжая незнакомка всегда сидела в одной позе, казалось, становясь в этом баре каменной статуей. Подперев подбородок ладонью, низко опустив голову и презрительно всех оглядывая, особенно ее, Осаму, которая после таких предупредительных взглядов и не собиралась отводить свой, наоборот — цепляла взглядом ее фигуру все настойчивее. Сидела, скучающе разглядывая то ли тлеющую в пальцах сигарету, то ли жидкость в своем стакане. Порой, не выдержав, метала в Осаму ответные, становящиеся все чаще угрожающими взгляды. Странно, на самом деле, как первое впечатление может быть одновременно неоднозначно и различно. Та с самой первой встречи, казалось, возненавидела карие любопытные глаза, но старалась всецело игнорировать шатенку за столешницей в углу, кидающую многозначительные взгляды. А Дазай сама, подперев щеку согнутым кулаком, цепляла взглядом стройную фигуру незнакомки, вечно в идеале уложенные рыжие патлы и чаще отпивала со своего бокала. И ведь не понимала рыжая своей загадочности, которую она так быстро произвела на Осаму. Да ведь не только на нее, и на всех окружающих. Но только одну Дазай она так привлекла. Осаму зачастую путалась в своих мыслях, мечтаниях и догадках, глядя на нее. Может, путало ее в большей мере сакэ, приятно растекающееся по всему телу — она понять не могла. Ей всегда было интересно цепляться за людей, мысленно проникать в их судьбы, сопоставляя увиденное с догадками. И рыжая в последнее время часто давала ей почву для активных размышлений за очередной рюмкой. Ведь вряд ли же прекрасные голубые глаза смотрели бы так отчужденно и холодно, и вряд ли бы с простого пустяка ее лицо было столь задумчивым и бесстрастным. Веки вряд ли бы от обычной будничной усталости были приспущены так низко. И вряд ли она бы не замечала ничего перед собой кроме бокала с вином и измявшейся пачки сигарет. И ведь по виду незнакомки ничего точного не скажешь. Дазай только громче стукала о поверхность стола стаканом, пытаясь разгадать ее, словно та была загадкой всей ее жизни. Можно было сказать одно — для девушки сейчас были не самые легкие и беззаботные времена. И терзалась она в душе не самыми легкими мыслями, ведь не с самыми обычными и будничными мыслями люди сидят насупленные и потягивают бокал в одиночестве. Осаму ломала голову на протяжении столь бесконечно долгого времени, никак не решаясь подступиться к незнакомке, что уже опускала руки, хотя была совсем не из тех, кто так просто сдается. Что же столь тяготящего могло произойти в жизни девушки? Было бы смехотворно, если бы одно тяжелое «ничего» и Дазай надраматизировала себе большую часть от того, что могло произойти в жизни девушки на самом деле. На самом-то деле даже в каких-то мелких движениях могли крыться ответы на многое. Даже на то, на что сам человек бы, коему эти движения принадлежали не смог дать четкого ответа. Она сделала первый глоток, приятно обжегший ей горло. Рыжая незнакомка не спешила поднимать на нее взгляд, и, казалось, не хотела даже замечать ее присутствия, вновь полностью ушедши в себя. «Ну уж нет, так дело не пойдет». Осаму едва заметно придвинула стул чуть ближе к стойке, на самом деле передвинув его совместно с тем ближе к рыжей и наклонилась над своим бокалом. В вине она ничего изысканного так и не нашла. В этот вечер ей было весьма безразлично, что пить. Ее пьянили только глубокие, цвета морской волны, плещущейся под ясным солнцем глаза напротив. Пьянили больше любого алкогольного напитка, который не был налит в бокал. По виду девушки не сказать, что та уж совсем к разговорам предрасположена не была, потому Осаму определенно стоило хоть попытаться. Каждый в этом баре точно позавидовал бы ее смелости, если бы оторвался от распития алкоголя и не заканчивающихся сигар. Только отчего-то смелости хватило только на то, чтобы сделать вдох и открыть рот. Она довольно умело владела даром красноречия и заводить знакомства умела всю свою жизнь, однако сейчас все слова, которые было принято говорить при знакомстве, будто вылетели из головы. Она вмиг растеряла всю самоуверенность, когда взгляд рыжей зацепился за нее и стал без особого любопытства рассматривать в ответ. Тонкие пальцы внезапно вынырнули из-под стола, перед тем переплетенные и аккуратными движениями нащупали на столе пачку сигарет. Вытянули оттуда одну, зажали и плавно поднесли к губам. Пошарили по карманам кожанки, в растерянности сжались. Осаму сообразила и, конечно, вошла в положение девушки. Потому, наконец отведя взгляд от наманикюренных осторожных пальцев, она одной рукой подвинула девушке свою зажигалку, лежащую в нескольких сантиметрах от ее руки. Та посмотрела на нее не иначе, чем вопросительно и недоверчиво. Сначала даже потерянно — казалось, она и вовсе не ожидала такого порыва. Но и отказываться от предложенной услуги не спешила — приняла вещь, с осторожностью пододвинув к себе указательным пальцем. Дазай удовлетворенно хмыкнула, чего не заметила девушка, слишком увлеченная тем, что поджигала сигарету и выпускала клубы дыма. За шевелением ее губ Осаму наблюдала слишком завороженно — еще немного, и у нее изо рта потечет слюна. Рыжая и это не замечала, либо слишком успешно игнорировала. И даже сейчас, сидя в полуметре от незнакомки, Осаму не переставала думать о ее жизни. О том, какой она человек вне бара. Есть ли у нее работа или на кого она учится? Чем заняты ее бесконечные мысли? Есть ли у нее парень или девушка, в конце концов? Ведь у такой находки вряд ли может не быть кого-то. Две совершенно идентичные друг другу пачки сигарет лежали на столе, и от ее взгляда это не укрылось. Она попыталась ухватится хоть за какую-то мелкую возможность разговорить девушку. — Мальборо? — спросила она. — У вас вполне неплохой вкус. Рыжая даже не бросила взгляд на сигареты, только повернула голову к собеседнице, начавшей диалог и одними тонкими губами, изогнувшимися в легкой улыбке произнесла: — Благодарю. Скорее, мимолетную дружелюбность она проявила только для того, чтобы любопытная особа вроде Осаму от нее отстала. Она ясно давала понять, что не намерена заводить новые знакомства и Дазай понять это уже давно успела, но попытку разговорить девушку не оставила. — Часто сюда заходите? До чего же глупый вопрос. Как будто сама она не видела ее здесь почти каждый день, не переставая на нее глазеть и ни разу не упуская из виду, сопровождая, зайдя она сюда или уходя. И как будто рыжая не ловила на себе этот взгляд каждый раз, уже, возможно, про себя вздыхая в сотый. От девушки пахло приятнее, чем она ожидала. Резкий парфюм забивался в легкие. Его хотелось вдыхать все чаще и своим желаниям она едва была в праве отказывать. Девушка и этого не замечала. Во все свои разы прибывания в баре она выказывала интерес только через сопровождающие взгляды, и то делала с не особой заинтересованностью, более для того, чтобы подавать признаки жизни, ведь даже Дазай часто казалось, что та приросла к стулу. — Как видите, — натужно ответила она. Мягче, чем следовало бы ожидать. Осаму пыталась воспроизвести в памяти все те разы, когда она сюда заходила. И все же, не всегда она могла запечатлеть худое, маленькое личико и рыжую макушку за барной стойкой. Значит, все же чуть реже, чем она сама. Чаще всего алкоголь напрочь выбивал из памяти почти все, и, что удивительно, даже вид незнакомки. Тем было и лучше — за пределами бара не хотелось думать о девушке; о ее элегантной походке, тонких пальцах, волнах рыжих волос, белокуром личике, тонких, чуть обсушенных ноябрьским ветром губах. Как предпочитала всегда думать Осаму, то было не более, чем восхищение. Из масс местных шалав, числящихся здесь за постоянных посетительниц, именно эта девушка не была похожа ни на одну из них. Дазай сама не заметила, как перестала замечать все грязные вещи, что ежеминутно, а то и ежесекундно происходили в этих стенах и недалеко за ними: те самые шалавы, утирая губы, появлялись из переулков с неплохой пачкой купюр в руках, где-то над ее головой, под потолком, все время был слышен крысиный писк, в помещение входили грузные мужчины, зачастую приятели хозяина заведения и брали по столь большой, как сами они кружке пива и, усаживаясь, ворочали большими пивными животами, отхлебывая пиво и смешно двигая вторым, обвисшим подбородком. Она представляла все так, будто восхищалась собственным лучиком света во тьме. Но лучик ее радости не разделял, скорее походящий на грозную тучу, бывшую словно темнее дыма. Осаму на это и вовсе было все равно, она, вдруг оставив наблюдение тех барных причуд, и оставив свой столик, над которым, скорее всего, все еще пищала крыса, наслаждалась тем, что кто-то разделил ее унылое распитие алкоголя в этом баре. — По какому поводу Вы здесь сегодня? — не унялась она. Рыжая незнакомка так тяжело вздохнула, словно была обременена вселенской усталостью. В основном усталостью от назойливой шатенки, так и не оставившей попыток ее разговорить. — Это какой-то соц. опрос? Дазай про себя усмехнулась. Рыжая все же оказалась не так проста и занудлива, как заставляла представлять себя. Все таки в этом баре не у одной Дазай язык подвешен был. — Ну что вы! Никак нет. Девушка снисходительно посмотрела в ответ. Осаму предпочла не надеяться на то, что ей сейчас изложат всю историю в развернутом виде и отчитаются о причине нахождения здесь в полной мере. Она все равно выжидающе смотрела на девушку, которая безучастно рассматривала сигарету в своих пальцах. И даже не догадывалась ведь, насколько те прекрасны и изящны. Немного времени спустя, покрутив ее в руках, обнадеживающе начала: — Вы не оставляете мне выбора… Пауза. Дазай уже успела воодушевится и понадеяться на то, что ее не оставят терзаться догадками несущественными вопросами. — …Выбора пересесть за другой столик. — продолжила она. Осаму тихо обреченно вздохнула. Что ж, стоило бы ожидать. С красивыми девушками всегда сложно, знала ведь. Однако рыжая, в противоречие своим словам, с места не сдвинулась — скорее всего, просто была увлечена раскуриванием сигареты, фильтр которой успел помяться, до того нервно переминаемый губами. Не прошло и пяти минут, как незнакомка неожиданно спросила, более приличия ради, но опять пренебрежительным тоном, не стараясь не задеть чувства девушки. — А вы здесь по какому такому поводу? — но тут же ответила на свой же вопрос: — Пораздражать девушек за стойкой? — Не могу не признать вашей правоты. — сокрушенно ответила Осаму, по-прежнему не переставая улыбаться. — Неужели только за этим? — Знаете ли, — наигранно-обиженно сказала Дазай. — Ведь и не каждую здесь девушку. Намек был считан сразу, но не оценен. Рыжая и без намеков все прекрасно поняла достаточно давно для того, чтобы сделать выводы. Исходя из которых ей правда стоило давно пересесть за какой-нибудь столик. — Ну и чем же я Вам так не угодила? — спросила незнакомка непонятливо. — Не угодили? — переспросила Осаму в замешательстве. — О нет, не подумайте, Вы мне очень даже приглянулись. — Правда? — недоуменно спросила она. — И чем же я вам так приглянулась? Осаму недолго молчала, формулируя правильный ответ. Она сама понимала, что сболтнуть лишнего сразу тогда, когда незнакомка, казалось, шла на контакт, было исключительно недопустимо. — Вы, возможно, не поверите, но Вы не могли не приглянуться. — Она поймала непонятливый взгляд на себе и, дабы не вызвать недобрых мыслей о себе же, продолжила крайне ненастойчиво: — Вы ведь лучше меня знаете, что приличных дам в этом месте встретишь далеко не часто. А по Вам можно по первому же взгляду сказать, что Вы не из их числа. Она усмехнулась. Что заставило Дазай удивится в полной мере. Ведь в первый раз, а тем более в ее компании она отразила хоть какую-то эмоцию. Хотелось бы, конечно, на этих губах видеть мягкую, приветливую улыбку, адресованную, желательно, ей, а не насмешливую ухмылку, выражающую только снисходительность. Но и это, беспрекословно, был прогресс. — Почему же? Осаму заступорилась. Почему? Это было весьма неожиданно. И что же ей, при всем ее словарном запасе и восхищении говорить? Она могла во всех красках, при всем своем знании японского языка описать ее красоту; лаконичность и изысканность ее вида. Могла бы хоть пьесу сочинить! Но приемлемо ли будет такое по отношению к совершенно незнакомому человеку, с которым все общение составляли только брошенные перед тем пару фраз? Осаму так не думала. Хоть все чувства Дазай по отношению к рыжеволосой девушке и не назовешь столь обычным и привычным при том, что видела она девушку всего-то пару раз, в одной и той же обстановке и в одном и том же месте. Девушка, заметив ступор Осаму, в предвкушении облизала обсохшие губы и потушила докуренную до фильтра сигарету о край пепельницы, которую не так давно перед ней поставили. — Шестое чувство подсказывает, знаете? — Знаю, — казалось, ответ удовлетворил рыжую, но не тут-то было. — Мне вот, знаете, это шестое чувство подсказывает, что вы пристаете не к той девушке. — Почему же? — повторила вопрос она. — Извините уж, конечно, за мою грубость, но Вы, видно, увидели во мне девушку, которая отчаянно ищет знакомств. Вы просчитались. — Не подумайте чего лишнего, — опередила ее Осаму. — Но никому не помешало бы завести лишние знакомства в таком месте. И никогда не помешает. Время текло неспеша. Бармен время от времени все подливал одного и того же винного напитка в оба бокала. — Боюсь признать, здесь Вы правы. Согласие, на которое она нисколько не надеялась, ввело ее в заблуждение. Девушка, что странно, то отвечала холодно и всем своим видом показывала то, что вообще не лежит душой к новым знакомствам и уж тем более общению с раскрепощенной, приставучей шатенкой, то проявляла свое согласие и не столь охотно, как хотелось бы Осаму, с ней соглашалась. Во всей девушке крылось что-то очень противоречивое. Но по самой Дазай нельзя было не сказать того же со стороны, и, признаться честно, она сама стыдилась своей странности. — Ну так что, будем знакомы? — с энтуазмом заключительно спросила она. — Видимо, этого с Вами не избежать. — коротко пожала плечами девушка. — Прекрасно. — самодовольно ответила Осаму. — Полагаю, мне нужно узнать Ваше имя. — Накахара Чуя, — на удивление, без препираний ответила девушка. — Осаму Дазай, — удовлетворительно ответила Осаму. Накахара Чуя. Чуя Накахара. В голове Осаму пробовала это имя на вкус, мысленно произнося его все чаще. Оно произносилось весьма созвучно для японского и, возможно, приятно отскакивало от языка. — Накахара Чуя, — тихо промямлила Осаму. Девушка вытянула вторую сигарету. Вновь, уже без лишних вопросов воспользовавшись дазаевской зажигалкой, подкурила и отпила вина. Осаму подняла бокал с торжественностью, произнесся: — За новое знакомство? — и уверенно протянула его к Чуе. — Как вам угодно, — безразлично ответила девушка, неуверенно протягивая свой бокал. — И давай на ты, по такому случаю. — перед тем как отхлебнуть щедрое количество алкоголя, попросила Осаму. Девушка отпила в ответ. Вечер шел сладостно-тягуче — кроме них за крайним столиком сидели двое мужчин, больше походящих на криминалистов и потягивали сакэ, перекидываясь картами в игре в дурака. Мужчина, что покрупнее, сокрушался, все чаще отпивая из рюмки. Видимо, игра шла вовсе не в его пользу, оттого он сжимал кулаки, сминая карты. На его лбу выступила испарина — когда ему на стол бросили две карты пиковой масти, а у игрока напротив карт оставалось, судя по всему, всего-ничего, тот озлобленно вздохнул, забирая их себе. Бармен, стоящий и время от времени пополняющий их бокалы находился всегда рядом и протирал сухой салфеткой уже совсем чистый, чуть ли не до блеска вымытый бокал и, как и Осаму, наблюдал за интригующе разворачивающейся игрой. Дождь за окном перестал хлестать по крыше бара, потому все посторонние звуки затихли. Накахара напротив выглядела вусмерть уставшей. И только сейчас, наконец оторвав взгляд от ее аккуратных, видимо по всему настолько же идеально гладких рук, посмотрела в лицо. Под ее веками, чуть выше впалых щек, по которым были рассыпаны веснушки, залегли синяки. Первые показатели усталости. Ее пока сама по себе демонстрировала усталость, но она пыталась ее всячески скрыть, как поняла Осаму. Лишние взгляды ей, как и очевидно, были не нужны. И она, особенно в сей вечер, вряд ли ожидала, что нарвется не только на любопытный взгляд и внимание назойливой посетительнице к себе, но и на одно случайное, выгодное знакомство. Она так же наблюдала за игрой, только не находила в ней ничего интригующего, пылкого или в какой-нибудь мере интересного. Скорее наблюдала из-за того, что наблюдали все. А Дазай, хоть и увлеченная наблюдением за игрой и обозрением эмоций обоих, одним глазом все еще следила за новой приятельницей. И ее заторможенность в действиях и непривычная расслабленность не укрылись от внимательных карих глаз. В конечном итоге выиграл мужчина покрупнее, а проигравший с возмущенным хриплым рыком выкинул оставшиеся смятые и погнувшиеся карты на стол, стукнув кулаком по столу. — Гребанный жулик! — пронеслось громким восклицанием по всему бару. Мужчина и бровью не повел на проигрыш и возмущение мужчины. Он совершенно спокойно почесал черную щетину, собирая все карты в колоду. От резкого удара по столу девушка на стуле вздрогнула, чуть не соскочив. Осаму бы поспорила на ее чувствительность и восприимчивость подобных звуков, будь она в более бодром состоянии. Но сейчас она, несмотря на алкоголь в венах и никотин в легких, клевала носом в барную стойку и едва держала спину ровно. Осаму мгновенно поняла — необходимо было исправлять ситуацию и действовать как можно настойчивее. Или Накахара намеревалась отключится прямо за этой стойкой. — Как смотришь на мое предложение вежливо проводить тебя? — спросила Дазай, наблюдая за тем, как новая знакомая тычет сигаретой в пепельницу, медленно расталкивая ею все другие бычки. — Не смотрю на него, — ответила та незамедлительно. — И слышать тоже не хочу. — А если нам окажется по пути? — с надеждой не унялась та, понимая, что подвернувшейся возможности упустить не сможет. — То я пойду другим путем. — А если другого не будет? — Всегда найдется. Она поняла, что спорить с этой девушкой более чем бесполезно. И чем можно заставить упрямую девушку пойти с ней до ее дома? Не тащить же такую стерву силком. И в баре оставить совесть не позволяет. Ни совесть ни угода личной выгоды. Осаму спорила сама с собой — и ставки на то, что рыжая будет упираться до последнего были слишком велики. Но думать долго ей не пришлось. Она слишком горда была своей находчивостью и смекалкой. — И что, будешь сидеть тут и пить, пока не отключишься? — И курить, — дополнила она, нисколько не смутившись. И Осаму не сказала бы, что в любой день не сделала бы точно так же. Но Накахаре позволить этого принципиально не могла — кто-то точно должен был хоть раз сорвать ей планы. Бармен появился словно из ниоткуда в поле ее зрения слишком вовремя — уже на автомате подлил им обоим вина. Осаму уцепилась взглядом за струйку напитка, плавно разливающуюся по бокалу Накахары. Алкогольная жижа, признать честно, на вкус была не столь отвратна, как она ожидала. Вино являлось последним напитком в списке ее обожаемого алкоголя. Дазай провела языком по небу, сглатывая кисло-сладкий привкус на языке. — Думаю, к спорам ты относишься более положительно? Это должно было быть вопросом, но Чуя поняла, что ее запоздалый уклончивый ответ, который нес собой то, что спорить с Осаму она не собиралась точно, ничего не значил. Она смирилась, в ожидании слушая продолжение. Оно последовало незамедлительно: — Спорим, — Осаму с вызовом посмотрела сначала на бутылку вина в руках у бармена; невысокого, относительно молодого мужчины с выбритыми висками, затем — хитро и с искрой в глазах — на Чую, расположившуюся на стуле в расслабленной позе. — Если ты напьешься первая, то я обязана буду тебя проводить. А если я… — Смотря, что ты подразумеваешь под словом «напьешься». — перебила она. — Ну, не до того, чтобы я тебя на руках несла, — предостерегла Дазай. — Не то, чтобы я конечно против… — А если первой напьешься ты? Удержавшись от того, чтобы отпустить парочку возражений и недовольств насчет того, что ее постоянно перебивают, она ответила: — Тогда все, что пожелает победившая. Бритый бармен наполнил стаканы обеих. …И вечер продолжался как ни в чем не бывало. У Осаму был опыт с алкоголем, и достаточный для того, чтобы с легкостью перепить любого, кто захотел бы с ней посчитаться. Сакэ, самое дешевое, завалявшееся где-то в кухонном шкафчике и купленное еще во времена жизни ее прабабушки. Виски, престижно дорогое — что, к слову, могла позволить себя работница преступной организации — приятное на язык и вечно горчащее. Коньяк, который чаще всего брала она в особенные дни, когда отложенных сбережений было не жаль и когда вместо того, чтобы отдать предпочтение расслабляющей обстановке бара, хотелось набрать горячую ванну или распластаться на кровати. В общем, самый чистосердечный, независимый от пагубных привычек, трудолюбивый работник самого легального предприятия мог себе позволить раскатать губу. Но и рыжая не так проста, как кажется. И не так быстро опьяняемая. Она осушила первый бокал без особых престрастий — тыльной стороной ладони стерла вишневые капли с губ и со стуком, видимо по всему, взбодрившись, поставила его на стол. Осаму сразу же последовала ее примеру — и бармен наполнил бокалы вновь. Третий бокал. Глаза Чуи заметно заслезились, раскраснелись. Стоило учитывать и то, что сидела она здесь чуть (а может, и не чуть) Осаму. Дазай не поддавалась опьянению через уже четвертый бокал и уверенно осушила и его. Она чувствовала, как раскраснелась, ведь вливала в себя алкоголь почти без передышки. Бокал за бокалом. И параллельно не могла вдоволь насладиться компанией, в которой пила. Девушка повернула голову к ней и пристально наблюдала за тем, как градусы бьют в голову напротив. После четвертого подлитого бокала двое мужчин обратили на них внимание. Или, если быть точнее, после смеха Осаму над реакцией собутыльницы, которая являлась таковой только сегодняшним вечером. Она упорно старалась не показывать того, что градусы били в голову. Сама Дазай чувствовала только приятное чувство — легкую эйфорию и то, что у них обоих язык сам собой начинал заплетаться. Или расплетаться. — Вот же блядь, — тихо сказала Чуя, скорее в адрес Осаму, чем в воздух. Дазай тоже увидела то, что опустошенная бутыль вина убралась, и в руках бармен держал совсем недавно откупоренную бутылку, подливая им алкоголя уже без лишних просьб. Осаму не была уверенна в том, что Накахара вообще признает свое поражение. Скорее, до последнего будет здесь сидеть, и ведь даже под дулом пистолета не встанет и добровольно, без всех этих споров разрешит проводить себя домой. Да она хоть на пол свалится и уснет прямо здесь, чем даст себя проводить! — Все еще не хочешь признать свое очевидное поражение, дорогуша? — игриво спросила Осаму, и не надеясь на какой-либо ответ кроме такого же, язвительного и приторного. — Клянусь, я пожелаю убить тебя без твоих сопротивлений. Осаму подавила смешок, дабы не злить ее еще больше. Поражение было очевидно, но она, Чуя, никак не хотела его признавать, пойдя, как показалось Осаму, на эту сделку только ради того, чтобы не показаться слабохарактерной в глазах новой знакомой. Она сглатывала уже медленнее, а взгляд ее казался более расфокусированным. На пятом же бокале она, чуть не выронив его же — и вряд ли Осаму просто преувеличивала, ей даже показаться не могло — выразительно признала поражение. — Твоя взяла, — вздохнув, процедила она, потирая слезящиеся красные глаза. — Сучка. — Приятного тебе поражения, дорогуша. — весело хлопнула ее по плечу та. Она содрогнулась, стряхивая ее руку мгновенно. — Надеюсь, моя дорогая проигравшая, вы не забыли месторасположение вашего дома. — она отставила бокал, опершись о край стола и успешно удерживаясь на ватных ногах. Осаму, разгоряченная алкоголем и уже едва отдающая отчет себе же в своих действиях, протянула рыжей раскрытую ладонь. Накахара нехотя стащила себя со стула — нерешительно и пренебрежительно взглянула на протянутую ладонь. Пошатнулась. Дазай спохватилась славливать девушку, но та уже успела ухватится за край столешницы и не дала себе упасть. Она все же подала руку девушке на выходе из бара, пошатываясь, и после каждого шага осыпая отборным матом все, что видела перед собой. Дазай без лишних слов, дабы не слышать пьяные препирательства спутницы, вытянула из карманов брюк несколько смятых купюр и оплатила двойной счет. Чуя, слишком пьяная для того, чтобы рассматривать, сколько купюр выложила Дазай, осталась ждать ее у выхода. И не вспомнив про то, сколько примерно должна была заплатить. Осаму вернулась подозрительно-хитро улыбаясь, но Накахара этому значения не предала, слишком свыкшаяся с тем, что та всегда отчего-то да залыбится — даже от вида пошатывающейся в дверях спутницы на сей вечер. Свежий воздух отрезвлял лишь на самую малость — в крови было слишком много алкоголя для этого вечера. Но подействовал он положительно на обоих — Дазай даже почувствовала, как тело нет-нет да начинает ее слушаться. Она встряхнула головой, вопросительно смотря на девушку, которую должна была сопровождать. И которую сопровождать было огромной честью — Дазай, невзирая на то, что Чуя вела себя невозмутимо лишь из-за алкоголя, застелившего весь здравый рассудок, гордилась всем своим положением. С минуту, долгую и до невероятного теплящую смотрела на собственную руку в руке рыжей спутницы — она сжимала ее не сильно, и, казалось, даже не замечала ее. И выпустить руку Осаму из своей тоже не пыталась. В ее глазах читалось замешательство. Дазай могла поспорить — сконцентрировано вспоминала путь до места проживания. Но сочла лишним вставлять комментарии на сей счет. Будет чудом, если сама она в эту ночь без происшествий доберется до своей квартиры. Рыжая задумчиво смотрела на переулок за зданием. Над их головами возвышалась светящаяся вывеска круглосуточного бара — кроме тусклого фонаря перед переулком единственный источник света в этом районе. Не выпуская руку Осаму, и по-прежнему прихрамывая, ступая неуверенно, она прошла до переулка. Дазай уже открыла рот, начиная на ходу формулировать вопрос, как ее сразу прервали: — Заткнись. Коротко и ясно. И вопросы все отпали. Даже по поводу того, в скольких минутах ходьбы отсюда находилась ее квартира, на каком этаже она живет и все, связанное с предстоящим маршрутом. Переулок был необычайно темен. Кроме отходов в мусорных баках и крыс, пробегающих под ногами, ничего здесь встретить их не могло. И кроме наркоманов и пьяниц, прибежищ для которых, кроме сего места не нашлось. Пройдя несколько метров, опираясь на руку спутницы, гордо поспорившей сопровождать пьяную девушку, она остановилась у внешней стены бара, словно в ожидании чего-то. Осаму вновь задала в голове, казалось, только себе так и не озвученный вопрос. Во рту значительно резко пересохло. Стоило, к слову, захватить воды из бара, до чего ни одна из них не додумалась. И потому курить сейчас было не самым лучшим решением, но Накахару мало волновала сухость в горле, одолеваемая и ее тоже, видимо по всему. Остановившись у стенки и прислонившись к ней, она, так и сунув себе зажигалку Осаму в карман, зажала меж губ сигарету. Щелкнула той самой, дазаевской зажигалкой, так ее и не отдав. Поднесла ее к фитильку, подожгла и втянула едкий дым, почти сразу выдыхая его и опуская руку с зажатой сигаретой. Закурить после столького количества алкоголя, конечно, не грех, и Осаму бы последовала ее примеру, если бы не… — Верни зажигалку, — вместо всех вопросов, потребовала она. Она ей в ближайшее время не была столь жизненно-необходима, но и просто так отдавать ценную вещь, без которой не каждый курильщик смог бы обойтись, не хотелось. Скажем так, это была разовая акция — просиди с незнакомкой рядом, вытерпев ее присутствие и получи за это огонек. Девушка вдруг пьяно усмехнулась, крепче сжимая зажигалку левой рукой и показательно пряча ее за спину. — А ты отбери, — хмыкнула она. Осаму придвинулась ближе, опасно нависнув над девушкой. Та вызывающе посмотрела в карие глаза, полные такого же пьяного азарта. Дазай завела руку за спину Чуи — коснулась ее руки, не пытаясь дотянуться до ладони. Коснулась так, будто и не затем, чтобы вернуть свою вещь, а так, будто намеренно не сжимая, легко и в какой-то степени нежно и аккуратно. Расстояние между ними заметно сократилось. Осаму на мгновение успела забыть о том, что еще секунду назад намеревалась выхватить свою вещь силком. О том, что ей вообще нужна была эта вещь. Что это ее зажигалка. Что они находятся в темном, не столь приветливом переулке. Что она, вроде как, все еще шла с девушкой с целью благородно проводить ее до дома. Что до этой ночи они с этой девушкой были и вовсе не знакомы. Да и сейчас знают друг друга на столько же, на сколько и при первых пересекшихся нечаянно взглядах. От девушки как и всегда пахло завораживающе. Стойкий парфюм успел смешаться с запахом сигаретного дыма и алкоголя. Парфюм, кажется, должен быть вишневым. Она принюхивалась так же, как и в баре, за стойкой, но теперь уже более настойчивее и нестеснительно. Когда расстояние между тобой, и тем, кого ты нюхаешь почти без зазрения совести сокращается до каких-то жалких десяти сантиметров, скрывать движение собственных ноздрей становится труднее. На сей раз запах заполонил все пространство вокруг полностью и окутал ее стойкой невидимой дымкой. И, что ж, ей не стыдно. Приторный резкий запах смешивается с ее собственными духами — первыми попавшимися, недорогими и быстро выветривающимися. От нее самой чаще всего пахло недорогим виски, таким же дешевым табаком, свежесваренным кофе и дождем. Особенно сейчас, когда улицу заполнял запах мокрого после дождя асфальта, и было не понять, какой запах исходит от нее, а какой витает где-то близко. У помады на губах Накахары, судя по всему, тоже был вишневый запах. Или какой-то схожий. Определенно, легче всего было проверить. Что-то остановило ее тут же. Возможно, вероятность получить по лицу сразу же. Но, извините уж, она недостаточное количество раз получала по лицу с ее работой, чтобы какая-то там мелкая затрещина ее останавливала? Оправдание не из лучших. Проще сказать, она как могла оттягивала момент. Старалась думать обо всем, даже о том, сколько раз получала по лицу, чтобы не думать о вкусе этих губ. Сколько бы она, в эту бесконечно долгую минуту не старалась думать о другом, получалось у нее отвратительно и безуспешно. И тогда она подумала о том, что и вправду не стоило столько пить. Ближе было уже некуда. Она ощутила опаляющее, словно жгучее дыхание на своей щеке. Возможно, само по себе столь горячим оно не являлось, но чувствовалось именно так. Вишневые губы чуть приоткрылись, скорее от ожидания чего-то. И оттягивать она больше не имела права. Еще секунда. Ее губы уверенно, но словно боязливо накрыли другие. Сначала выжидающе, после, миновав ту самую стадию «привыкания» настойчиво и с нескрываемым удовольствием от всего происходящего. Чувство выполненного морального долга опустилось на ее плечи, расслабило — теперь она точно, сполна узнала о вкусе других, столь, как оказалось, желанных губ. Привыкнуть к этим легким, но настойчивым прикосновениям было невозможно. Ожидание того, что вот, секунда, и ее тут же оттолкнут или того очевиднее — влепят пощечину сменилось резким недоумением, тут же вытесненным наслаждением — Накахара не приняла совершенно никаких действий. Лишь выпустила из пальцев потухнувший в воздухе бычок. От неожиданности — хоть не предугадать действия Осаму было невозможно — из ее легких, казалось, выбили весь воздух. Она только спустя долгий поцелуй выпустила изо рта воздух, пропитанный алкоголем и табачным дымом. Ее глаза были смятенно распахнуты и замешательство в них явно стоило того, чтобы ей дали по лицу. Но едва ли ожидаемое оказалось действительностью. Та чуть поддалась подбородком, дотрагиваясь своими вишневыми губами к губам Осаму. Она бы, даже если Чуя в этот раз не взяла инициативу на себя, не смогла бы не поддаться искушению и втянуть в поцелуй самолично второй раз подряд. Вся темная и смрадная атмосфера переулка наполнилась смешанным запахом чужих губ и приятными, отдающимися в животе прикосновениями. Дазай была уверенна, что порхающие в животе бабочки были вызваны только тем, что у того, кто придумал эту нелепую метафору просто-напросто внезапно случилась диарея. Но только до этого момента — момента слияния губ, подкрашенных и вишневых; искусанных и тонких. И, черт возьми, тогда у нее, как и у того, кто придумал это, началась диарея. Внезапно рука, до этого безвольно покачивающаяся в воздухе переместилась на кирпичную стенку в нескольких сантиметрах от предплечья Накахары. Пальцы дрогнули, от настигнувшего удовольствия едва держащиеся того, чтобы не сжаться. А губы только после нескольких минут — до невозможного сладостных мгновений, ловко переместились на шею, скрытую рыжими волнами волос, пламя которых теперь стало обжигающим. Привкус чужой кожи оказался даже приторно сладким — от него сухость в горле стала еще нетерпимее. Осаму только внутренним чувством поклялась, что девушка прикусила губу. Не просто прикусила, а до боли впилась в нее зубами. Ее рука огладила предплечье девушки, слабо, нежно и аккуратно, словно сквозь ткань она смогла бы прочувствовать все те чувства, которые Осаму оставила в этом прикосновении. Это был некий намек на то, чтобы она прекратила кусать свои прекрасные припухлые губки, который она вряд ли бы поняла. Дазаевские губы переместились на ключицы, не давая отвыкнуть от собственных прикосновений. Ей пришлось наклонится, но склоненная поза не придавала ей никаких неудобств. И, когда-нибудь, ей определенно точно дадут по лицу за всю ее бесстыжесть. Но определенно не в эту ночь.