Интим

      У Тилла по лицу течёт кровь, вот только когда Иван тянется утереть её влажной салфеткой, он корчится, фыркает и всячески на него недовольничает. Красные капли быстро минуют искривлённые губы, а затем собираются у подбородка и собираются полететь вниз – прямо на светлую кофту. Стоит быть аккуратнее: они наверняка оставят кляксы и пятна, как на заляпанных шортах несколько дней назад, только отстирать их уже навряд ли получится. Иван намекающе вскидывает брови, и они с Тиллом переглядываются. — А ну не трогай меня.       Иван всё-таки успевает вжать ткань салфетки Тиллу в кожу.       Вообще, он встречал в своей жизни много всего: бедность, жадность, доброту, самонадеянность – и успел, на самом деле, повидать всякого дерьма, но то, с какой яростью милые красивые девушки швыряются тапками в своих друзей, для него стало открытием. По крайней мере, Иван думал, что Тилл с Суа друзья: знаете, все эти многозначительные взгляды за столом, близкие черты лица, даже глаза чем-то похожие (когда уставшие, немного прищуренные; спокойные – редко и лениво моргающие; напряжённые – с еле-еле дрожащим нижним веком). Трудно друг с другом не общаться, однако вести себя, словно вы один человек. И всё-таки Иван понимает, что где-то он очень сильно ошибся, раз Тилл сидит здесь, на стуле, с кислой миной и покрасневшим от ушиба носом обруганный, обплёванный, ещё и побитый. — Ведьма, — вяло пробурчал он в подтверждение. Весь его бодрый энергичный вид исчез, сменившись грузным и обиженным, а сам он выглядел, словно с кем-то подрался. Даже кровь идёт. — Мило смотришься, — усмехнулся Иван, и Тилл в ответ снова фыркнул, закатывая глаза. — Закрой свой ёбанный рот.       Кровотечение у него необильное, но в носу всё ещё поднывает тупая боль. Тилл хмурится, ёжится, старается отстраниться подальше, когда есть такая возможность, но ничего не говорит – поэтому время, пока Иван пару раз меняет для него салфетки, тянется в молчании очень и очень долго. Мизи с Суа вышли на улицу о чём-то поговорить, и их уже не меньше десяти минут не видно и не слышно; а дети всё ещё спят в своих комнатах, не спеша никуда вставать. Это не подростки, которые переговариваются друг с другом с самого утра – здесь всё тихо, спокойно и неспешно. Такая интересная разница. Однако Иван не жалуется, потому что Тилл сейчас сидит рядом с ним и не курит, а ещё никакие девочки не отвлекают его от того, чтобы вытирать парню с лица следы от крови – ну а остальное ему не то чтобы сейчас нужно.       Как это называется? Довольствоваться малым? Или наоборот – наглеть? Потому что Тилл, по логике, безо всяких трудностей вытер бы себе кровь и сам. — Ну и что? Расскажешь мне, за какие заслуги Суа бросается в тебя обувью? — Иван шутит, проводя краешком салфетки в сторону, но Тилл тут же ощутимо мрачнеет. — Ты думаешь, я знаю? — проворчал он. — С тех пор, как они с Мизи стали встречаться, она меня как будто возненавидела. — Ха-ха, да, я это уже заметил...       Так, значит, всё предельно ясно: если Тилл и Суа действительно общались прежде, это всё объясняет. Ревность – это абсолютно нормально. Даже такая.       Но, стоп. — Мизи и Суа встречаются? — глаза Ивана округлились, и он глупо захлопал ими, раскрыв рот. Тилл посмотрел на него, как на самое тупое создание. — Ну как бы да. — Подожди, но ты не рассказывал... — Так это и без меня понятно, придурок.       Нет, честно, у Ивана в сознании перевернулось нечто – а ещё что-то щёлкнуло, и он почувствовал на свой мозг слишком большую нагрузку. Мизи, Суа, отношения, влюблённость, лагерь, друзья, отряд, тапок... Вот почему Тилл так бледнел тогда, в первый день, и почему во второй грохнулся, сидя с Суа напротив, в обморок? Почему они язвят друг другу, а Суа зовёт его паразитом? Иван неиронично готов признать, что да – теперь он окончательно отупел, раз единственный ни до чего не додумался. — Да, пожалуй... — пискнул он.       Вдруг скрипнула входная дверь. С крыльца в корпус послышались шаги вместе с тихим поцокиванием о пол подошв, а затем в главной комнате появилась Мизи – правда, одна. Иван оторвался от Тилла и бросил в её сторону взгляд; с вопросом подраскрыл глаза, но девушка только прикусила губу и пожала одним плечом. — Я принесла чуть-чуть льда из столовой, — неуверенно произнесла она и подняла в руке маленький целлофановый пакетик. — У вас всё хорошо? — Ничего серьёзного, я думаю, — Иван ещё раз окинул взглядом лица Тилла, после чего тот сразу же скосился куда-то в сторону. — Тилл, ты как? — Да неплохо, наверное... — Это хорошо, — Мизи тяжело вздохнула. Она молча вручила пакет со льдом Ивану, а сама придвинула к парням ещё один стул и села, не спуская глаз с Тилла и его носа.       А Тиллу, мягко говоря, неловко.       Грубо же говоря, они снова уселись в гробовой тишине – только уже втроём.       Суа не приходит ни через минуту этого молчания, ни через три; часы знакомым тиканьем бормочут на полке шкафчика. Атмосфера... несколько угнетающая. Мизи, такая яркая и светлая девушка, не говорит ни слова и, по ощущениям, даже не моргает; Иван со своим идиотским развязанным языком сейчас тоже заткнулся, не отпускает ни одной шутки и даже не щебечет над ухом. Тиллу не хочется смотреть ни на одну, ни на другого – а они пялятся на него в упор, такие жуткие и молчаливые, что кровь уже сама останавливается под их тяжёлыми взглядами. От страха, разумеется. Тилл напряжённо отбивает себе по колену пальцем и молится всем богам о том, чтобы Хёна сейчас ворвалась в корпус со словами: "Я передумала," – и забрала его обратно в отряд. Он готов считать детей в строю. Даже на тихом часу за ними готов следить сам. И Лука пускай приходит, да, он будет ему очень рад – только не с ними, Господь.       Динь-динь – внезапно телефон у Мизи в руке зазвонил, и она наконец вздрогнула, опуская взгляд в загоревшийся дисплей. У Тилла с плеч словно свалилась гора. На экране светились крупные цифры 08:00 и мелкая нечитаемая надпись внизу – Мизи рассеянно мазнула по нему пальцем, телефон выключился, а бодрая мелодия из динамика оборвалась. — Будьник... — пояснила она. — Пора детишек будить. — Помочь? — спросил Иван и первым встал со стула, услужливо подав Мизи руку; та кивнула, поднимаясь и разглаживая на платье пару складок. Неглядя он положил пакет с подтаявшим льдом Тиллу на колени, и влажный целлофан оставил на ткани джинсов небольшой мокрый след. — Да, спасибо, было бы очень хорошо. — Давайте я с вами, — Тилл резво стряхнул с себя пакет и поспешил встать следом, но Мизи повертела головой: — Сиди, не надо, — она уже развернулась в сторону комнат. — Но почему? — Тилл, сиди, — повторил за ней Иван. Он едва ли не через силу опустил его обратно на стул за плечи, после чего мягенько улыбнулся и погладил Тилла по рукаву, — Не расстраивайся.       Напоследок Тилл успел лишь с очередным фырканьем хлопнуть Ивана по пальцам. Парень и девушка скоро скрылись вместе в первой комнате.

***

      Дети в тридцать четыре пары больших несмышлёных глаз смотрят на Ивана и Тилла, сидя, как маленькие семечки, на ковре. Они усеяли весь пол и правда выглядят, как ягоды – и если Иван вертит головой, оглядывая их всех, в искреннем умилении, то Тилл хмуро складывает руки на груди и поочерёдно одаривает каждого надменным взглядом. Суа, молчаливо сидящую за вожатским столом сбоку, он старается игнорировать. Мизи с вернувшейся жизнью в очаровательных глазах складывает руки в замок и тепло объявляет: — Ребята, это Иван и Тилл. Татьяны Геннадивны сегодня не будет, — на этих словах кто-то на радостях хлопнул в конце комнаты, — поэтому они согласились нам всем помочь. Ведите себя хорошо! — Будем рады провести с вами этот день, — Иван не перестаёт тянуть улыбку, склоняя голову вбок. Как официально, думает Тилл, но всё же на пару бормочет: — Ага.       Дети наперебой принимаются здороваться и вскоре поднимают своими тонкими голосками шум. Мизи с утрированно изумлённым лицом качает головой, проводит рукой по воздуху и прикладывает к губам указательный палец – "собирает тишину". — Ну-ка, не так громко. Познакомились и довольно, — отрезает она, и Тилл невольно заглядывается.       Всё так же нежна, как и раньше.       В сведённых бровях танцует строгость, но голос, как шёлк, а руки, как бархат; движение плавные, а лицо идеального бежевого оттенка. Лицо, к которому подходит любое платье и маникюр, подходили очки, причёски, яркий макияж...       В груди что-то ёкнуло. Тилл сжал челюсти и отвернулся в сторону, царапая за спиной запястье; спиной он отчётливо чувствовал взгляд Суа. — У вас десять минут, — ..а ухом слышал её сухой холодный голос. — Собираемся на зарядку.       Малыши тихо заныли, но вскоре неохотно поднялись с ковра и поплелись в свои комнаты за полотенцами и зубными щётками. Кто-то из них рылся по тумбочкам, кто-то доставал из маленьких сумочек новые уличные футболки, и главная комната окончательно опустела, наполняясь только доносившимися хлопками шкафчиков и звуками детских шагов. Мизи с шумом опустилась на стул и положила руку на стол, упираясь ладонью в лоб. — Время только восемь, а я уже устала, — призналась она. Тилл знает, что Суа виновато кусает губу и трёт на пальцах заусенцы. — Сегодня зарядку проводит третий отряд? — спрашивает Иван. Мизи кивнула. — И дежурят тоже. — Везёт же вам. В столовой дежурить не нужно, — Тилл через силу старается пошутить, но натягивать улыбку, как Иван, у него не очень получается. Уголки губ всё равно вздрагивают вверх неестественно, выдавая его волнение. — Даже "лягушатник" напротив корпуса свой. — Зато у нас много других забот, — и тут Суа наконец обращается к нему напрямую. Слова она чеканит, не прекращая сверлить взглядом его спину, — с которыми мы вполне в состоянии справиться сами. — Суа, прекрати это! — Мизи срывается и хлопает рукой по столу – Тилл с Суа оба дёргаются. Иван безучастно бросает на них нечитаемый взгляд, после чего Мизи закрывает лицо ладонями и грубо трёт пальцами корни красивых розовых волос. — Пожалуйста, хватит всего этого, — надрывно добавляет она, — всё ведь хорошо, вы ведь можете не ссориться, я знаю это.       Суа не находится, что ответить, поэтому по привычке корчится и отворачивается от Тилла, как от хреновых сигарет – он знает, она вечно делает так, когда её кто-то не устраивает. Капризная девчонка. Хорошая у неё только Мизи, а на всех остальных можно смотреть, как на говно, разговаривать, как с говном, и поступать соответствующе: швыряться тапками, строить презрительное лицо и закатывать истерики. — Прости, — выплёвывает она. — Ничего... Да, ничего, — Мизи вздыхает, потирая переносицу пальцами. Она старается снова обрести прежний вид, но настроение и позитивный тон словно валятся у неё из рук; Тилл боится, что она винит себя за их с Суа встречу, словно сделала что-то плохое и опять их рассорила. Это ведь тоже так на неё похоже. — Давайте, я не знаю... Составим план на сегодняшний день, хорошо? — Так вы составляете планы? — вдруг Иван аккуратно вклинился в разговор, и Тилл впервые благодарен ему за этот вездесущий позитив – даже если он напускной и просто ради приличия. Второй вожатый вздохнул с облегчением, увидев, как губы Мизи расслабляются в прежней полуулыбке, и она отрывает руки от лица с коротким кивком.       "Спасибо," – думает он и украдкой показывает палец вверх. Иван весело прищурился и подмигнул – выпендрёжник, блять. — Да, я думаю, так легче справляться с разными делами. Деток много, они все такие энергичные, за ними нужно следить и постоянно что-то делать, — Мизи оживлённо забегала глазами по столу и потянулась на другой край за заваленной стопкой бумажек записной книжкой, оттуда же прихватив ручку; затем с выдохом опустилась обратно на стул и принялась листать заполненные мелкими записями страницы. — Вот, например, — она остановилась пальцем на одной из них, — всё по часам. И завтрак, и уборка, и игры, и прогулки. — Как подробно, — Иван с интересом склонился над её головой. — Ага... И сложно, — хихикнула Мизи. Следующая страница оказалась пустой, и она прижала кончик ручки к губам. — Только прошло всего четыре дня, а у меня уже кончается фантазия, чем их можно занять. Обычно таким занимаются старшие вожатые, но... Мне бы хотелось попробовать справиться самой. — Мы ведь с Тиллом можем чем-нибудь помочь? — Только если поможете Суа присмотреть за детьми.       Суа едва сдержалась, чтобы не фыркнуть; Тилл едва сдержался, чтобы не показать победно ей язык (хотя, поняв, что Мизи ненавязчиво отсылает его от себя на весь день, тоже почувствовал себя проигравшим).       "Как эти двое сговорились," — в то же время проворчал про себя он, окидывая Ивана и Мизи, умиротворённо болтавших о распорядках нового дня, взглядом искоса. Они так странно смотрелись вместе, но почему-то очень сильно друг к другу подходили: волосы миловидного сочетания, добродушные улыбки, такие же объективно красивые черты лица; словно принцесса и её друг-рыцарь из детской сказки. Тилл задумался: а на кого тогда похожи они с Суа? На Лешего и Бабу-ягу? Нет уж, спасибо: ничего общего он с этой обозлённой бабкой иметь не хочет (даже если они оба сейчас сидят с абсолютно идентичной недовольной гримасой). Не то чтобы он завидовал кому-то или, прости Господи, ревновал в этот момент – просто Иван как-то слишком быстро очаровывал людей вокруг себя, и это в какой-то мере пугало. — Ми-изи-и, — внезапно позади Тилла раздался детский девчачий голос. Он невольно обернулся, сверху-вниз посмотрев на малышку с зубной щёточкой и пастой в руках – она переминалась с ноги на ногу, невинно хлопая ресницами. Мизи тоже отвлеклась от бумажника, — а можно уже идти умываться? — Да, Полечка, конечно. Иди, — и тут Тилл узнал в ней ту самую девочку, которую три дня назад случайно сшиб дверью бани. По идее, как хорошему взрослому, ему стоило бы извиниться перед ней, но он вместо этого поспешно отвернулся, присвистев себе что-то под нос: сделанного не воротишь, значит он уже не при делах.       Дети выходили из корпуса один за другим; вскоре вместе с ними в качестве наблюдателя пошла и Суа. Кто-то возвращался быстро, кто-то медлил, а Тилл скучающе глядел на чистящих зубы детей в "лягушатнике" из окна, лениво покачиваясь на стуле. Он лишь иногда трогал свой нос, чтобы убедиться, что всё в порядке, и думал только о том, как Хёна будет хохотать над ним при встрече на зарядке или завтраке, когда узнает, как его поколотила девушка... Нет, это ещё не самое страшное. Гораздо хуже, если об этом прознают мужики из третьего отряда (а они, чёрт возьми, прознают, потому что Хёна вывалит им всё в мельчайших подробностях моментально) или Лука, который на свой привычный манер смерит его фирменным занудным взглядом и пойдёт, опять-таки, в десятый раз перетирать эту тему с, опять-таки, Хёной. Это замкнутый круг, в котором Тилл – несчастный двадцатилетний ребёнок, и он ничего не может с этим сделать – если, разве что, снова не спрятаться за Ивана, враждебно позыркивая на всех из-за его плеча.       Время на часах быстро подошло к 8:10, и Суа торопливо погнала всех, кто всё ещё плескался у умывальника, обратно в корпус. Ничего нового, по крайней мере, за это утро, больше не произошло: девушки собрали детей в строй, пересчитали, а затем вместе с Иваном и Тиллом повели их на площадь у клумбы на ту же самую зарядку. За компьютером на крыльце клуба уже виднелась коричневая макушка Хёнву; завидев Тилла (и, слава Богу, не распознав с расстояния десяти метров его плачевного вида), он высунулся из-за стола и широко замахал ему рукой – Тилл сразу же выволок его со своего законного места за шиворот. Так зарядка и началась.

***

      И всё же первое, что Суа делает, кидая взгляд на тарелку с бутербродами – переводит его на Тилла, смотрит в глаза и констатирует: — Я не ем мучное.       А Тилл, как назло, понимает её с полуслова. И поэтому вместо того, чтобы изогнуть бровь, мол, причём здесь он, пожать плечами, мол, спасибо, что поделилась, или и вовсе повертеть у виска пальцем, он двигает тарелку к себе и кладёт два бутерброда у каши – а затем двигает к Суа кружку остывшего и крепкого чая с лимоном взамен.       Иван и Мизи смотрят на них, застыв с ложками у ртов, глазами по пять копеек. Тилл просто надеется никогда к ним не поворачиваться. Суа невозмутимо берёт кружку за ручку, подносит к губам и элегантно делает из неё глоток.       Итак, обобщённый план, добитый за десять минут в корпусе после зарядки, звучал следующим образом: после завтрака вожатые все вместе отправляются помогать детям убирать комнаты перед утренней проверкой (Тилл в целом был – не просто удивлён – ошеломлён тем, что вожатые должны помогать малышам, пускай и не очень самостоятельным, раскладывать их же вещи по тумбочкам и шкафам. На самом деле, у него не было никакого желания заниматься этим после первого отряда, но Мизи расстраивать наказуемо совестью до конца жизни, Иван будет слишком укоризненно хватать его за руку, а Суа... это Суа. С каблуками и ломом где-нибудь под подушкой); затем, с десяти утра и до обеда в полвторого, их необходимо занять играми на свежем воздухе; потом тихий час, спасительная передышка; и под конец – после полдника и до очередной линейки в восемь вечера – очередной раунд времяпровождения на улице. Дискотека. Отбой. Конец. Вообще, ничего особенно сложного и сверхъестественного в этом нет, правда Тилл уже заранее чувствует себя безбожно уставшим, а потому жуёт свой завтрак, сидя в столовой, без малейшего энтузиазма в глазах. Он вроде бы и вкусный: манная каша, бутерброды по классике, чай – но удовольствия это не приносит; ещё и Мизи с Иваном постоянно о чём-то перешёптываются, умудряясь сидеть за столом друг против друга.       В столовой приятная утренняя атмосфера: свет льётся через тонкие высокие окна, которые начинаются где-то у пола и идут вверх, едва ли не к потолку, вокруг стучат ложки и слышна чужая болтовня. Тилл неторопливо жуёт батон с маслом и поглядывает в другой конец здания на столы первого отряда – там уже почти позавтракала Хёна, допивая свой чай и болтая с кем-то по телефону. Левее сидит третий отряд, а вот столы второго всё ещё пустуют. Они всегда приходят в столовую последними, и Тилл сейчас только рад ни с кем из них не пересекаться: не только из-за Луки, к слову, но и из-за пары других девушек-вожатых, не менее скучных, занудных или, наоборот, даже противных, чем он сам.       Всю неприязнь к Луке в целом можно объяснить одним словом – консервативность. Хорошо, двумя. Старческая консервативность.       Ведь несмотря на то, что стар он совершенно не был, – а без очков его и вовсе можно было принять за молоденького студента – разговаривать с ним, если ты не готов выслушивать в чей-либо адрес часовые нотации, категорически противопоказано. С ним нельзя говорить о современном искусстве: современной музыке, картинах, стилях двадцатого века, импрессионизме, фовизме, кубизме, абстракционизме и уж тем более ни о каких Чёрных квадратах, Малевичах, Мати́ссах и Дали́. Он ничего из этого не понимает, восхваляет классицизм и Мона Лизу, хотя да Винчи тоже в своё время был революционером, но Тилл-то этого Луке не объяснит. Луке ведь лучше знать, потому что у него в его блондинистой бошке больше умных и заковыристых слов, поэтому раньше (вдох, выдох) всегда было лучше.       А ещё Луке не нравится пирсинг, серёжки на парнях, выжженные волосы и дизайнеры – так что Тилл имеет полное право ненавидеть его в ответ. Такие дела. — Блин, весь аппетит мне испоганил... — неслышно пробурчал Тилл под нос, поняв, что от мыслей о Луке даже еда потеряла свой вкус. Он с унылым видом вздохнул и отложил второй недоеденный бутерброд в сторону, уперевшись ладонью в подбородок. Что насчёт других двух вожатых второго отряда – они Тилла просто бесят, потому что после открытия постоянно на него косятся.       Вдруг под столом чьё-то колено коснулось его ноги, и Тилл вздрогнул, немедленно опуская взгляд вниз. Уже через мгновение он враждебно уставился на Ивана – брюнет сидит, отчего-то на веселе, и еле ощутимо гладит его штанину своей. — Умеешь заплетать волосы, Тилл? — Нет, — немедленно следует ответ. — А мы с Иваном хотим поделать причёски на тихом часу, — Мизи отставляет пустую тарелку перед собой в сторону и тоже качает ногами под столом. Она склоняет голову, и пара прядей длинных волос ползут по её плечу, как бы намекая, что заплетать их – одно удовольствие. — Не хочешь присоединиться? — Э... — на секунду Тилл задумался, оглаживая мизинцем свою губу. — Нет, не очень, — в конце концов вздохнул он. Мизи что-то хмыкнула, пожала плечами, и они с Иваном снова принялись за свой разговор.       Иван, Иван, Иван. Тилл думает, что слишком нагружает себя мыслями о людях с утра, и невзначай качает тяжёлой головой. А затем случайно поднимает глаза на всё ещё молчащую Суа, безразлично гладящую большим пальцем каёмку кружки, и понимает, что идти заплетаться на тихом часу она тоже отказалась.       Выходит, им сегодня придётся провести вместе ещё чуть больше времени, чем они планировали.       И не то чтобы это хорошо.       Уже на улице, после завтрака, дети разбаловались, размякли и начали показывать своё – неожиданно... детское – нутро. Так что пока завхоз катал вокруг клумбы тележку с непонятным наполнением вместе с Исааком, Мизи виляла по строю и хмуро собирала малышей в ровные пары; а если её, не дай Бог, кто-то не слушал, Тилл незаметно подпихивал их локтем и одаривал самым угрожающим взглядом сверху-вниз. На удивление, работало. Дети обиженно дулись и хмурили свои брови на маленьких личиках, но больше никуда не скакали и стояли, как надо. Суа, поднявшись на порожек у столовой, возвышалась над строем и бормотом всех пересчитывала. Даже так она всё ещё была ниже Тилла или, тем более, Ивана – а первому доставала едва ли до бровей, хотя среди их четвёрки была старше всех. Тиллу это кажется очень смешным (не забавным, а именно смешным, чтобы поглумиться): едва ли Суа вообще росла с момента их первой встречи. — Тридцать, тридцать один, тридцать два, тридцать... три...       Тридцать три из тридцати четырёх. Отлично. Девушка поморщилась и закрутила головой по сторонам. — Гх... Где Лев? — Здесь твой Тигр, — Тилл впихнул последнего сбежавшего мальчишку в строй, устраивая его рядом с одинокой девочкой, и пригрозил парнишке кулаком. Суа закатила глаза и толкнула его руку в сторону, спускаясь с порожка. — Спасибо. — Всегда пожалуйста.       Итак, строй во главе с Мизи медленно двинулся в сторону корпуса. Тилл в кофте вспрел, а вот Иван рядом разглядывал по пути подрезанные клумбы – Исаак, Дьюи и Джейкоб действительно постарались, подрезав ненужные цветы. Интересно, всем ли дамам этого лагеря они раздали по букетику? И кому – больше всех? — Как думаешь, Тилл? — спросил он, не отрывая взгляда от симпатичных голубоватых петуний под кустом. Там же смешались и жёлтые, и розовые, и Иван впервые задумался, что и сам хотел бы иметь дома какое-нибудь растение – ухаживать за ним, поливать, разговаривать, когда совсем скучно. Давать свою маленькую заботу, а ещё проверять перед каждым уходом из дома; в конце концов, болтать с цветком и то веселее, чем с потолком над кроватью. — Луке самый пышный. Он тут главная сударыня.       Смешок сам сорвался с губ – Тилл умел шутить о глупых вещах с самым невозмутимым лицом, вскидывая брови и нарочно пиная на дороге камешки. Иван лишь, искренне посмеиваясь, покачал головой: — Не сомневаюсь. — Вы неплохо сдружились, да?       Камешек уныло покатился к бардюру. Иван на секунду примолк, растерянно обернувшись – Тилл едва отстал и глядел куда-то под ноги, сунув руки в карманы, с не очень ясным выражением. — Ты о чём? — Ну, ты и Мизи. Типа, вы круто общались сегодня, — он пожал плечами. — Что-то не так? — Да не. — Тилл. — Всё о-ок. — Дуешься? — губы Ивана опять поползли вверх, и Тилл фыркнул, попытавшись отвернуться. Не получилось – Иван подхватил его за локоть и бодро двинулся вперёд, догоняя с ним под руку строй. — Ревнуешь её, так и скажи. — Да не люблю я её, блять. — О-оу? — в чёрных глазах заблестели огоньки. — Тогда меня? — Ради Бога, закрой рот, — сквозь зубы процедил Тилл. Иван весело пожал плечом и под обречённый стон ускорил шаг. — Уверен, что не хочешь посидеть с нами на тихом часу? Сделали бы тебе укладку, например – что скажешь? — Да ладно, мне правда не нужно. Развлекайтесь, — всё-таки Тилл ещё недолго ворчал, прежде чем смириться с тем, что выпутаться из чужих рук у него не выйдет. Личных границ у него рядом с Иваном, видимо, больше не существует – они тонкие, а теперь бьются о землю, как стекло. — К тому же, у меня есть дела поважней. — Не поделишься? — Не поделюсь, — пауза. — Ты там вроде хотел свой портрет?       Брюнет встрепенулся. — Будет, если сейчас помолчишь.       На этом Иван застегнул себе рот на замок.

***

— Иван, Иван, а вы меня поднимете? — девочка подпрыгивала на месте, рассекая воздух двумя русыми косичками. На детской площадке стояли звуки полнейшей радости: все бегали по горкам, валялись на траве, играли в маленький мячик и кружились на небольшой карусели неподалёку, пока Иван с Мизи сидели рядом на продолговатой жёлтой качеле. Девочка воодушевлённо хлопала на вожатого ресницами, пока он вставал с места, и мерила его взглядом от ног до головы. — Конечно, солнышко, давай, — улыбнулся Иван. Он присел на корточки, подхватил девочку за ноги и резво усадил её на своё плечо под радостный детский писк. — Удобно? — А-а, как высоко! — она заболтала ножками и тут же вцепилась Ивану в волосы, прильнув к его макушке. Мизи рядом засмеялась, хватая с качели телефон, а парень еле покружился с девочкой на месте. — Только не роняйте меня! — Ну-ка, не бойся. Если уроню, Мизи и Суа будут очень на меня злиться.       Сбоку щёлкает камера телефона, а девочка сияет лицом ещё сильнее, чем прежде.       День после вчерашнего дождя выдался очень непрохладный, поэтому Иван собирает своей чёрной головой все тёплые солнечные лучи – хотя по-настоящему здесь, конечно, светят именно дети. Они носятся по площадке, словно никогда не устают, и всё, что двум вожатым остаётся делать – просто смотреть на них четырьмя глазами и молиться, чтобы никто не упал, не поссорился и никуда не сбежал. Почему всего четырьмя? Хороший вопрос. Потому что Тилл с Суа в какой-то момент вместе испарились, и единственное, на что Иван с Мизи надеются – так это на то, что они не переубивают друг друга за баней или клубом, а Суа не закопает парня там, где он в своё время закапывал под землю окурки. По крайней мере, это было бы очень славно. Мизи как-то сама призналась, что не понимает, какие их связывают отношения: даже два года назад они то грызлись друг с другом, то помогали; то блокировали друг друга в телефонах, то ночами общались по звонку. Однако как бы то ни было, это вполне объясняет все их схожести и общие манеры: возможно, когда-то давно у них было что-то иное, кроме как борьба за одну девушку, просто они предпочитают об этом молчать.       Сама Мизи – на что Иван, к слову, никак не рассчитывал и был этому очень приятно удивлён – оказалась девушкой потрясающей. В ней собралось всё то по-настоящему искренное, что реально привлекает людей: характер безо всякой корысти, слова без тайных смыслов. Просто обычное умение болтать о всевозможных вещах, заботиться о ребятах и вместе с этим любить – не только солнечные деньки, милых малышей и лагерную природу, но и Суа. Как она о ней рассказывает, с каким воодушевлением она говорит об их отношениях – просто, без задней мысли, даже не рассчитывая, что в их реалиях её кто-то за это осудит. И Иван, в целом, её понимает. Поэтому ему легко и приятно слушать, соглашаться, смеяться, а ещё, и правда, с ней сдруживаться, помогая выгуливать детей до обеда.       Хёну за всё оставшееся время он видел всего пару раз: на крыльце их корпуса и пока она шла с мячом под мышкой и Хёнву на корт, коротко с ним поздоровавшись. Всё остальное время их никто не беспокоил. Ни дежурные, ни директора, ни завучи.       А вот к тихому часу, когда вожатые все вчетвером спокойно сводили детей на обед, – после чего Тилл с Суа опять исчезли из поля зрения, и Иван с Мизи окончательно убедились, что между ними что-то происходит, – двоица быстро вооружилась плойкой, всевозможными резинками, заколками и расчёсками. Та самая идея делать друг другу причёски пришла к Ивану и Мизи совершенно внезапно – ещё ранним утром, пока они бродили по комнатам и будили малышей. Сначала из чьего-то рта сорвался один комплимент, потом проскочила пара слов про хороший лак для волос, а затем в разговоре оказалось, что Иван хорош в укладках, а Мизи заплетает красивые косички. До дискотеки эти причёски вряд ли дожили бы в идеальном состоянии, зато волосы останутся в приятном лёгком состоянии, а душа – отдохнувшей, так что двое вожатых просто поставили перед большим настольным зеркальцем стул и уложили вокруг всё необходимое. Конечно же, не забыв перед этим разослать всех детей по комнатам и объявить в корпусе тихий час. — Как думаешь, мне стоит делать пучок?       Мизи склонилась к зеркалу, поворачивая голову в бок. Она пощупала свои – уже распущенные – волосы руками, задумчиво присвистела и наспех собрала их пальцами, подтянув к затылку – как бы имитируя причёску, чтобы посмотреть на неё в теории. Сзади по её оголившейся шее рассыпались несколько выпавших прядей, но Ивана зацепило не это. Он тоже наклонился чуть вперёд, скользя взглядом по её коже вверх к корням – уже слегка отросшим, чтобы можно было заметить их цвет. — Какой у тебя натуральный цвет волос? — Иван с интересом приподнял брови, и Мизи тут же заметила его в отражении, оборачиваясь. — Русый? — А-а... — протянула она, помяв волосы в руках. — Вообще я блондинка. — Блондинка? — Блондинка. — Какой ужас, — Иван сделал затяжную паузу и рассмеялся, после чего девушка надула губу и толкнула его пальцем в бок, — красить, природный блонд... — Ну да, а разве это не миленько? Я вот ещё концы хотела чуть-чуть в голубой... — Мизи на этих словах мечтательно погладила себя по щеке, в то время как глаза Ивана выросли в размер пятирублёвой монеты. — Эй, а что не так?! — Нет-нет, что ты, это будет великолепно. Тебе очень пойдёт, — заверил её он, всё ещё посмеиваясь, на что Мизи, разумеется, совсем ему не поверила. Она фыркнула, недоверчиво щурясь. Ивану пришлось успокоиться, чтобы в следующий раз добавить тише: — Правда, я тебе просто завидую. — А? Зачем? Почему? — растерялась она. — Светлые волосы – это так прекрасно.       Вожатая ещё немного померила его скептичным взглядом, после чего медленно опустила глаза. Она задумчиво опёрлась о стол, а сама взяла и повертела в пальцах расчёску. Крашеные волосы снова упали ей на спину. — А я считаю, что тёмные гораздо красивее, — спустя время снова заговорила она. Расчёская ненадолго застыла у неё в ладони, после чего закружилась в другую сторону, и Мизи качнула головой. — Ну, знаешь, особенно чёрные. Как бы, ты можешь мне не верить, но это так... необычно? Я редко вижу людей с чёрными волосами, это потрясающе.       Иван замолчал. Он видел краем глаза где-то в зеркале своё отражение, заученное им уже наизусть, и, если бы был откровенным, ни за что бы не признал, что нашёл бы в нём какую-либо интересную черту. Однако он всё равно слушал – просто потому, что позавчера Тилл тоже его хвалил. — И все они почему-то думают, что выглядят скучно. Блин, да как можно такое говорить? — Мизи завершила свою речь, заключительно хлопнув расчёской по запястью. — Глупые вы. — Возможно. — Вот, Суа говорит то же самое, буквально одно слово.       Девушка вздохнула. — Но ведь она безумно красивая. Такая... идеальная.       Тилл тоже – думает Иван, но вслух не говорит.       Они оба уходят в свои мысли: Мизи – всё ещё не выпуская из рук расчёски, а Иван – просто стоя около зеркала. Он до сих пор упрямо не хотел туда смотреть – даже чтобы просто проверить, правда ли все те слова о красоте, "необычности" и неидеальности, которые он слышал всё последнее время. Почему-то только теперь в них захотелось верить. Словно дело в людях – ну или в лагере, где эти люди встречаются, как веление Фортуны. Иван до сих пор совершенно не понимает, что в его жизни так сильно поменялось, но он так... рад? Тоже словно бы быть ребёнком, просто с чуть большим числом в паспорте.       Что Тилл, что Хёна, что девушки из четвёртого отряда – все они, если подумать, ему абсолютно чужие, только вожатская – это не комната в общежитии и не коммуналка, а вечно быть рядом с кем-то, смеяться и выглядеть глупо – это больше не приговор. Поэтому, возможно, если Иван спустя эти три недели всё-таки посмотрит в зеркало опять, он увидит в своём отражении что-то новое. Не только то заученное, что он зубрил ради красивого положения бровей, но и те самые несовершенства, которые подходят к чёрным волосам и нравятся художникам. — А, Мизи, — вдруг позвал Иван, и девушка вопросительно хмыкнула, поднимая на него взгляд. — Не помнишь, красила ли ты волосы, когда встретила Тилла? — Кажется... Нет? — она неуверенно огладила пальцем губу. — Я уже не помню, извини. Это важно? — Нет, не думаю.       Лёгкая улыбка окрасила губы Ивана, и он тоже опёрся о стол. — Ну что, будем укладываться? — Подавай плойку сюда.