Песня заблудшей души

— Вы опять не спите? — Обеспокоенный голос мужчины разносится эхом по коридорам, его карие глаза с печалью смотрят на мальчиков. Он глядит на них, рассматривая: как один с ожогами прижимает любимую игрушку к себе, как второй отворачивает голову в сторону, шмыгая носом, дабы никто не увидел его слабость, а третий жалобно глядит на старшего. Няня выдыхает, осторожно гладя их по голове по очереди. Кто-то поддается ласке, кто-то недовольно бурчит, а кто-то тихо и жалобно просит: — Можете спеть ту песенку? — Голос робкий и тихий, как няня может отказать? Ведь это его работа — ухаживать за детьми в этом месте, пока их не усыновят. Верил ли мужчина, что усыновление — это правда? Или же просто обманывал самого себя, лишь бы потом не плакать по ночам от горя и сожаления? Кажется он и сам не знал ответ. Протагонист завёл детей в свою каморку. Там было мало места, душно, из освещения лишь одна старая железная лампа, отдающая желтоватый свет, в воздухе же летали, частички пыли — но почему-то это всё расслабляло не хуже хорошего снотворного. Дети уже по привычке расселись по своим местам, кто-то ближе, кто-то дальше, а кто-то, словно маленький напуганный зверёк, благополучно стал ютиться совсем близко к няне, а тот и не против. Мужчина достал свою старенькую и запрятанную за всей этой горой старого хлама гитару. Руки убрать хлам никогда не доходили, ведь стоило мужчине лечь на твёрдую, словно доски, кровать, как он мгновенно засыпал, ведь смена в этом проклятом месте выжимала все соки, не оставляя ничего, кроме как полупрозрачной оболочки души. Мужчина решил даже не тратить время на настройку гитары, уж слишком долго это может занять, а если доктор узнает, что он снова проводит с детьми время после отбоя, то им всем влетит. Потому Протагонист в кои-то веки радуется хорошей звуковой изоляции в своём кабинете, начиная наконец играть и тихо напевать: — В сад давай заглянем грустно вверх ногами? Там лежит забытая бедная вещица, выцветшая местами, обветшавшая на вид! — тихо напевал мужчина, мысленно переносясь куда-то в прошлое, когда эту же самую песню ему пела его мама. — Преображает всё незримо времени ход неуловимый, и днём и ночью, и днём и ночью за годом в год времени ход. Мужчина сыграл последний аккорд, открывая глаза, и не смог сдержать улыбки, смотря, как дети уснули, тот осторожно положил гитару на место и невесомо поцеловал каждого мальчика в макушку, словно любящий родитель.

***

Звук тихой песни слишком неожиданный, слишком непривычный, он звучит так странно на фоне всего этого ужаса, зловонного запаха от гниющих трупов и того, как мерзко в них копошатся мерзкие маленькие насекомые, а запах крови до сих пор летает в воздухе, как будто бы «Час Радости» был совсем недавно, а не черти знает сколько лет назад. Но эта песня так приятна Доуи, она будто бы напоминает о чем-то забытом, но таком тёплом и родном, как дешевые яркие конфеты из ларьков. Да, они всегда были наверняка напичканы химией, наверняка бабушки, смотрящие на то, как дети в очередной раз их поедают, будут недовольно цокать языками, да качать головами от недовольства, пока дети будут облизывать пальцы, поедая очередную яркую конфету. Да, всё это было так давно, что Доуи едва ли мог вспомнить название этих конфет, но это давало такую приятную теплоту на душе — прямо как песня, что пластилиновому чудищю, хотелось мурлыкать как кошка. Великан разворачивается, глядит по сторонам, думая, не пробрался ли Прототип сюда, дабы обмануть его, отвлечь, заставить ненадолго поверить, что всё хорошо, а после каким-нибудь жестоким образом уничтожить, по итогу сделав частью себя, но Доуман вновь замечает его… Протагониста. Взгляд у того был уставший, его глаза кое-как оставались слегка прикрытыми, на его щеке можно было увидеть большую царапину от чьих-то острых когтей, ранка медленно заживала, на ней была запекшаяся кровь и недавно появившаяся неприятная тёмно-красная бугристая корка. Мужчина был бледен как мел, тот едва шевелил тонкими губами, но всё равно тихо пел. Песня выходила странной, в ноты он почти никогда не попадал, когда голос, казалось бы, должен был быть громче, он, напротив, становился тише, а когда должен был быть тише, выходило громче. Но маленьким зверям, мирно спящим на теле мужчины, это нравилось. Их маленькие пушистые тельца отдавали ему своё тепло, грея, словно грелки или же уставшие после долгой беготни за мышкой кошки. Протагонист же, в свою очередь, продолжал петь. Доуи даже казалось, будто бы он слегка начинал улыбаться. Доуи осторожно подсел поближе к ним, Протагонист открыл глаза шире, будто бы боясь, что его услышал кто-то посторонний, но поняв, что это был всего лишь Доуи, он улыбнулся. Почуствовав, как один из зверят начал в недовольстве хлопать мохнатой ладонью, мужчина тихо посмеялся, продолжив свой небольшой концерт. А Доуи ничего не говорил, он просто слушал, прикрыв глаза, не заметив, как его рот растянулся в довольной улыбке. Но вот песня прекращается так же неожиданно, как и началась, Доуи открывает глаза, не понимая причины, пока не видит, что Протагонист сам заснул вместе со зверятами. Доуман тихо хохочет. — Сладких снов, няня, — тихо шепчет он, прежде чем осторожно коснуться «губами» чужого холодного и слегка плотного лба, прежде чем быстро отстранится. Теперь монстру кажется, что этот жест был неправильным, что он не должен был. Но отчего-то совесть его совсем не мучила, да и на душе было спокойно, а вот у не такого уж спящего Протагониста нет, благо его слегка порозовевшие щеки Доуи не заметил. Сотня мыслей летала в голове бывшего воспитателя, но те разбивались о стены его собственного сознания, так и не принеся пользы. Мужчина решил, что завтра он поговорит с Доуи, точно завтра, когда они устроят взрыв и у них будет достаточно времени, чтобы поговорить друг с другом после побега.