Четыре счастливее чем пять, не так ли?

***

      Музыка, музыка, музыка — непрекращающийся поток шума, достаточно приятный для слуха чтобы позволять ей всё дальше и дальше уносить своё сознание куда-то далеко, куда-то за пределы маленького, но уютного домика на побережье моря в Неаполе. Музыка она какая? Она бывает разная. Но в доме — она всегда подвижная. Всегда призывающая к действиям. Ты не дождёшься меланхолии, даже если захочешь ото всех запереться в ванной и поплакать — не выйдет. Кто-нибудь из братьев (но не дай бог это будет сестра) обязательно выломает дверь и будет причитать о том, что такую нудятину унылую он даже не слушает на уроках, и всё, о чём ты будешь думать — что прямо сейчас ты слушаешь его. И кажется что не существует более несчастного существа чем ты, потому что — чёрт возьми! — эта дверь стоила дохуя и папа будет ругаться!       И сам ты не замечаешь, как отбрасываешь все невзгоды, всё, что тяготило душу, потому что нет ничего важнее в этот отрезок времени, чем прописать подзатыльник неудавшемуся спасителю, как уже убегаешь от него чтобы не получить в ответ, как вы поднимаете шум потяжелее самой музыки, как просыпается весь дом — а ведь сегодня долгожданный выходной! — и уже за вами двумя гонится вереница лиц, едва различимых, но до одури знакомых, запах которых вбился куда-то в подсознание, чьи голоса звучат ручьём и музыка утихает — не потому что кто-то решил наконец-то вырубить бесяще-громкий магнитофон, нет, далеко нет. А потому что возня разлепившего глазёнки дома теперь намного громче жалкой мелодии, и намного живее, намного энергичнее.

Но даже от вечно живого цикла устаёшь.

      Аббакио разлепляет слипшиеся веки — боже, это что, атака вражеского стэнда? Почему его собственные глаза тяжелее чёрной дыры? — и стонет от усталости, поворачиваясь в постели на бок, пытаясь дотянутся до привычного тепла — но, отчасти ожидаемо, не находит его. Приходится полностью открыть глаза и сесть в кровати, чтобы, проморгавшись, не найти взглядом Бучелатти в спальне. Лицо протирают мозолистые руки — вроде он пытается расслабится, но до истерзанных барабанных перепонок доносится набатом какая-то незнакомая речь, и на секунду это напрягает, пока не складывается в музыку. Опять. Кажется, его кошмары уже давно превратились в мюзиклы, и, кажется, это действительно наказание. Ох уж этот Джорно, он действительно готов отдать ему то невкусное пирожное, которое ему самому не понравилось, даже если Леоне понимает, что музыку включил Наранча. Всё равно ох уж этот Джорно.       Расчесать волосы, переодеться во что-то более-менее приемлемое для дома, почистить зубы — силы не находятся даже для таких действий, и он остаётся в кровати чуть подольше, чем обычно, пытаясь игнорировать музыку, музыку, музыку — нет, шум, который давит. Он пытается абстрагироваться от происходящего, зависая в пейзаж за окном — солнца не видно, где-то в зените висит жарким августовским диском, посылая своё чрезмерное в этом году тепло на Неаполь, прогревая землю не хуже сковородки. Сирень (или что это за цветы? Он не разбирается) цветёт ультрамариновым матовым сиянием, переливаясь всеми оттенками фиолетового, и благоухает, смешиваясь с солёным воздухом морского бриза. До ушей сейчас не доносится равномерный звук ударов волн об волну и об берег, а если бы он даже его и уловил — то мерно бы уснул обратно, убаюканный теплым нравом живописного городка.       Кто-то, будто бы услышав его желания, открыл окно, впуская немного освежающее, но тёплое движение по коже, будто бы его обнимали со спины, кто-то тоже с тёплым нравом, но стойким духом, и по голубому чистому небу разгладились морщинки облаков, уплывающие куда-то далеко, уносимые ветром, щекочущем тыльную сторону шеи. Он отдаётся этому ощущению, позволяя себе быть ведомым, и отдаёт себе отчёт — это не окно открыли, это Бруно пришёл. Он, будто бы улавливая его собственные ощущения, сидит вот так, неподвижно, размеренно и неторопясь абсолютно никуда. Могут себе позволить в свой выходной, пусть хоть весь мир остановится, они не сдвинутся с места. Могут же себе позволить? Могут? — Мфе, не целуй меня, я не чистил зубы, Бучеллати. — Выдал честную реакцию Аббакио, будто в подтверждение высовывая язык в знак лёгкого отвращения непонятно к кому — это рассмешило Бучеллати, перебирающий волосы златоглазого руками — нет, всё-таки расчёской. Когда успел? Некая брезгливость Леоне его всегда забавляла — он знал что его гордость не позволила бы ему даже в собственном доме разгуливать в пижаме, конечно, не всегда же выглядеть с иголочки, но и чумазым его редко увидишь. Он не то чтобы педантичен, он, скорее, внимательный. К окружающим, к себе. К семье. Незнающему глазу не увидеть за холодным фасадом то, насколько плавится золото в его глазах, окантовывающее два сверкающих аметиста, когда его семья счастлива. — Аббакио. — Тепло прозвучало у самого уха, что заставило замереть и — только чуть-чуть — улыбнуться краешком губ. Это вызвало на сей раз смех у Бруно, искренний, каким летом слышится перезвон холодного родника. Захотелось поцеловать этот смеющийся рот, поймать эту прохладу, и Леоне выдохнул, прикрывая глаза, чувствуя себя лёгким. Пробуждение по утрам тяжело давалось ему, порой, его переполняла злость на мир, но на семью — нет. Особенно не на Бруно. С ним комфортно. С ним безопасно. Он — и есть дом. Есть смысл возвращаться из раза в раз, как это делает солнце, без устали, даже если сейчас до ушей доносится бесящая песня на повторе голосами каких-то школьниц. — Пааааааааап! — Раздалось у самой двери жалобным голосом, разбивая в пух и прах нежные чувства Аббакио. Тот мгновенно нахмурился, поворачивая голову на звук, как это сделал и Бучелатти. Сложно сказать кто конкретно это был по голосу, когда они кричат — они одинаково глупые и писклявые, не хуже чем у Триш. — Миста опять это делает! — А теперь стало понятней — такие нотки были у Наранчи. Значит, звали именно Леоне. Бруно, будто бы выдохнув, что это не его смена, откинулся на кровати, разминая шею и плечи, лукаво смотря в спину мужа, после пропадая на балконе — прохладный ветер вызвал мурашки, ровно как и холодный пол. Как вообще можно спать в носках, как это делает Бруно? Ужасно. — Пару минут. — Достаточно громко бросает Аббакио, переодеваясь из полосатой бело-фиолетовой пижамы в чёрную растянутую майку с какой-то брутально-глупой надписью белым и спортивные штаны. На ощупь отыскав тапочки, до смешного розовые в виде зайцев, он открыл дверь, не глядя даже не Наранчу направляясь в ванну, не желая открывать рот пока этот отвратительный запах не исчезнет в запахе мяты. — Он опять куда-то спрятал мой любимый диск!— Ни капельки несмущаясь продолжал Наранча, преследующий отца по коридору, размахивая руками и пытаясь перекричать оставленный где-то на первом этаже магнитофон. Ну что за странный выбор музыки? И это сейчас популярно? На каком это вообще языке? — Как я буду слушать музыку если этой музыки нет! — Не унимался юноша, облокатившись на дверной проём, пока Леоне промывал рот ополаскивателем. — Это же… Это… Как там… Оскорбление моей личности, вот! Может быть, мне стоило бы спрятать его шапку! — Аббакио повернулся лицом к сыну, скрестив руки на груди. Наранча был только с кухни — у того был измазан рот томатной пастой, скорее всего Бруно давно встал и успел приготовить спагетти. Наверное, с его любимыми грибами. — Стоило бы. — С лёгкой усмешкой в голосе уронил Леоне, не сумев спрятать тень веселья. Не было абсолютно никакой гарантии, что он уже не сделал этого, и теперь ожидает разрешения на преступление, которое давно было совершенно. Ну что за злой умысел. — Пошли найдём твой диск. — Потрепав Наранчу по голове, неспешным шагом удалился Аббакио, а за ним поспешил и сам фиолетовоглазый. Он делил комнату с Фуго — в этом уютном домике на побережье моря в Неаполе было уютно, но он был маленьким, и на всех комнат просто физически не хватало. Отдельной комнаты удостоилась только Триш — это мало кого обижало. Разве что, возможно, Мисту. — Что вообще сейчас играет? — Как бы невзначай бросил Леоне, будто бы его это не интересовало, но, блять, его это очень сильно интересовало. Одна и та же песня на повторе, что это должен был быть за шедевр? Почему магнитофон до сих пор цел? — Ооооо, это русская группа Тату! Что-то новое, вроде бы, Нас не догонят, не знаю, не запомнил, но качает ещё как! Говорят что у певиц что-то вроде настоящего романа! Вроде кто-то выпускает итальянскую версию, просто не верится, как это возможно! Неужели они знают итальянский! — Воодушевлённо тараторил Наранча, активно жестикулируя руками, пока сам Аббакио чуть воздухом не подавился. Что у них играло? Как вообще этот диск в руки Наранчи то попал? «Распространять русскую музыку — похуже распространения наркотиков» — на секунду подумал Леоне, не смея ни единой эмоции отразиться на лице. Ладно. Чем бы дитя не тешилось?       Мимо проходит Джорно, притихший, впрочем, как и всегда. Он выглядит сосредоточенным и вместе с этим удивительно безмятежным — он следит за чужими движениями ненавязчиво, если не жить с ним в одном доме можно и не почувствовать липкость взгляда живых зелёных глаз. Они пересекаются взглядами с Аббакио, и на секунду лицо мальчишки меняется в мимике, созда1тся ощущение что он собирается что-то сказать, но в следующую секунду решает проявить «внимательность» и замолкает, и теперь на этом лице висит вот это раздражающее выражение лица неопределенности, и Аббакио это раздражает ровно настолько, чтобы окончательно решить что он отдаст ему то (наверняка же заплесневелое, твари!) пирожное. От этого на душе становится легче.       Джорно пропадает из поля зрения ровно через секунду, и, увлечённый активным и беззаботным Наранчей, громким и требующим внимания Наранчей, можно было даже и не услышать как его шаги остановились и теперь липкая поверхность, казалось бы, изумрудных, но на деле скорее болотистых глаз, как самый надоедливый стэнд врага облипает со спины, изучает малейшие изменения, пытаясь будто бы через пот на коже выяснить точную причину чужих эмоций, и Леоне стоит огромных усилий расслабиться и не повернуться назад. Бесит. Бесит что этот мальчишка ведёт себя так отчуждённо и настороженно в, можно сказать, собственном доме, с семьёй, хоть и не родной, но и они явно друг другу не чужие. Но по какой-то причине он оставался настороже даже в выходной день, да не смеет он соревноваться в этом с Аббакио! Понимание осознания что этот ребёнок слишком рано повзрослел вызывал дикую тоску, но раздражение было более лёгкой эмоцией, более привычной. — Ошибаешься, Фуго! — Доносится кусочек разговора из комнаты Наранчи и самого Фуго, и этот голос не спутать ни с каким — это была Триш. Значит, скорее всего, они опять ругаются по какой-нибудь мелочи, пытаясь уделать нос и доказать свою правоту из-за какого-то несусветного и, признаться честно, просто смешного разлада в прошлом. Такая чисто детская конкуренция, на которую со стороны смотришь и, честно, не достигаешь её корней, настолько глупо это выглядит. Ведь явно должны быть более глубокие первопричины, но, их попросту нет. — Может, если бы ты использовал бутылки минералки по назначению, то твоя кожа не была бы такой грязной и… О! Привет, пап. — Не успев окончить свою гневную тираду, заметила Триш вошедших и приняла самый невинный и непричастный вид, хотя секунду назад она была самым испуганным преступником на Земле. Да в этом доме целая жила для преступного мира! — Доброе утро. — Коротко кивнул Аббакио детям, зевая и чуть-чуть потягиваясь. Где-то уже совсем рядом был магнитофон с раздражающей песней, он почти у цели. — Диск, говоришь, ищем? — Бросил в пустоту Леоне, скорее риторический вопрос, уточнять кто и когда это случилось — тоже смысла не имеет, поэтому он вызывает свой стэнд, тем самым улавливая тишину в комнате, отчего ещё отчётливее слышно, теперь уже точно и наверняка, русскую речь, хотя он до сих пор не был до конца уверен — слишком громко и вразрез с этим «мяуканьем» играл задний план, будто бы резаком по дереву, и он так сосредотачивается на этом звуке, что даже не замечает восхищенные взгляды. Дети любили наблюдать как работает папа, это завораживало. Вот и сейчас, отмотав на полчаса назад, Moody Blues принимает точечный вид Мисты, который с навыками профессионального вора берёт злосчастный диск с полки и перекладывает его под матрас. Когда сокровище было найдено, Наранча издаёт победоносный клич, и, может ему только кажется, но чисто на ментальном ощущении Аббакио улавливает сокрушённый вздох Мисты где-то в глубине дома, и это заставляет уголки губ дрогнуть в маленькой усмешке, которую тот прикрывает кулаком. Наранча увязывается в диалог с Фуго, хвастаясь по сотому кругу этой музыкой, и, кажется, выхватывает жалобы на играющую сейчас Тату, что не может не успокоить какую-то часть души Леоне — кто-то в этом доме знает о существовании музыкального вкуса! Ну, или хотя бы чувства меры. Триш ещё какое-то время пытается переспорить Фуго, аккуратно ходя по линии чужого гнева, но, как только Аббакио скрывается из зоны видимости, окончательно теряет интерес и ретируется в свою комнату. Неувиденным остаётся лишь одно лицо.       Словно услышав его размышления, виновник этого весёлого утра проносится мимо северным ветром, выбегая откуда-то из района ванной и несясь на более менее безопасной скорости по лестнице наверх в какой-то несуразной шапке. Это вызывает улыбку, окончательную, почти что на хохот пробивает, но он обходится тем, что бросает сыну «Доброе утро», а тот, спешно заливающийся краской от стыда, тоже здоровается, понимая, что его соломенную шляпу с широкими полями было ну очень трудно не заметить. Квест по обходу дома был выполнен весьма успешно — он почти что не сделал для этого лишних телодвижений, как если бы он плыл по течению, и теперь он стоял посреди гостиной, терроризируя взглядом магнитофон, клянясь себе в душе что прямо сейчас его и сломает.       А после выдыхает и сокрушенно отправляется на кухню, завтрак наверное давно остыл. Пусть играет, не так уж и бесит, если так подумать. Будто бы в награду за его стойкость он, уже находясь на кухне и разогревая повторно действительно спагетти, слышит как музыка сменяется на тот самый любимый диск Наранчи, и какой-то тяжкий груз падает с плеч долой. Аббакио позволяет себе откинуться на стуле назад и прикрыть глаза, отдаваясь сенсорным ощущениям деревянного стола под кончиками пальцев, мягкой обивки стула за спиной, шерстяной теплоте тапочек, в меру чистых волос, разлившихся густыми сливками по плечам, небольшому давлению хоть и свободной, но всё-таки одежды, музыке, более знакомой и оттого приятной, запахам кухни и томатной пасты с базиликом, неразборчивый гул голосов за стеной, шелест чего-то непонятного…       Закончив трапезу, Леоне меняет дислокацию с кухни на любимый диван в гостиной, где уже сидит Наранча на полу рядом с журнальным столиком и читает комикс. Наверное, главное хобби Аббакио — чувствовать. Другие занятия мало его интересовали или быстро раздражали, а так, сесть и, закрыв глаза, отдаться ощущению уюта и дома было незабываемо. Он довёл этот навык до идеала — от его взгляда мало что может ускользнуть даже на улице, не давая ни единой малейшей опасности их с Бруно опасного и криминального прошлого добраться до их семьи сейчас. Он слышит, как приходит Фуго и ругается что тот не читает школьную литературу, которую давали на лето. Чьи-то прямые ноги ложаться поперёк его расставленных коленей, и даже открывать глаза не надо, чтобы по весу, бессмертию и привычкам понять, что это Бучеллати, который занял собой весь оставшийся диван, буквально ложась на него. Всё таки приоткрывая левый глаз, дабы созерцать чужое (теперь видно — тоже уставшее) лицо, Леоне поудобнее устраивается на диване, желая провести так этот день — сидя с мужем на диване в окружении привычной обстановки. Он молит, не зная кого, о том чтобы сегодня обошлось без злоключений. Окидывает взглядом помещение, не понимая, каким образом пропустил мимо приход Джорно. Он о чём-то говорит с Наранчей — ему слышно отсюда, но вдаваться в подробности нет ни малейшего желания — и они уходят вместе куда-то, чтобы через минут пять вернутся обратно ещё и с Мистой в, уже, его нормальной шляпе. Пока они вошкались, похоже, в попытках отыскать украденное, прибегает даже Триш и порывается сменить музыку на что-то более мелодичное. В компрометирующей позе — протянутой руке к магнитофону и с диском в другой — её ловит вернувшийся Наранча.       Начинается цирк. Сначала вспыхивает Наранча, за ним, как спичка, ведущая к лесному пожару, возгорается Триш, жалуясь на отсутствие музыкального вкуса. Ни для кого не становится неожиданностью резкая вспышка гнева у Фуго — он то ли защищает Наранчу, то ли катит на него бочку вообще за третье, стоит тому подать голос одобрения его действий. Лицо Джорно приобретает напряженные очертания, складывается ощущение, что он не знает, что сделать в следующую секунду — бежать чтобы и ему не досталось или останавливать возможную драку. А Миста… Он просто чиловый парень. Он в семье подольше Джорно и к такому привык, знает, что это всё не всерьёз, да даже если и не знал бы, то просто сам по себе он слишком простой парень, чтобы нагружать себя тягами выбора. Будет удар — он полезет останавливать. Не будет — так это же отличный шанс прямо сейчас взять вон тот шоколадный пудинг, о котором в суматохе благополучно забыли. О хозяине никто не вспомнит.       Аббакио знает, что будет дальше. Он переводит взгляд на темнеющее лицо Бруно, улавливает напряжённое молчание, и, после резкого вздоха, отсчитывает ровно две секунды. Бучеллати громко рявкает, а что именно — уже никто не слышит. Такая внезапность всегда пугает и приводит к мгновенной тишине, чтобы потом эта минутная заминка рассосалась как туман после шторма и всё встало на более спокойные, но круги своя. Аббакио кашляет в кулак, скрывая победный смешок, и закрывает глаза. Комната опять растворяется в ощущениях — и теперь он концентрируется на общей картине, а не на деталях, пока и ощущения не начинают уплывать куда-то далеко, за пределы его сознания, погружая его в дрёму. Леоне пропускает момент, когда его резко кто-то обнял за талию. Но, судя по силе и тактильным ощущениям чужих волос — это Наранча. — Да потому что Аббакио это видел и может подтвердить! — Кричит через весь зал мальчишка, только кому — непонятно. Все в одинаковой степени выглядят напряжёнными и увлечёнными, похоже, каким-то спором. И как-то теперь он оказывается в этом замешан. — Да, папа? — поднимает глаза на него Наранча, блестит двумя драгоценными камушками от лукавости и очевидной лжи. О чём-бы они не говорили, но этот мальчишка пытается всех провести вокруг носа и использует фальшивого свидетеля в полной мере. Он чувствует себя так, будто ему сейчас протягивают взятку, но это не ощущается чем-то ужасным или непростительным, когда это касается его семьи. Он, возможно, позволяет им чуточку больше, чем всем остальным, но разве это имеет дело для кого-то? Даже если это чуточку больше, чем чуточку. — Да. — Коротко кивает Аббакио, и его ещё сильнее стискивают в объятиях, а где-то со стороны Мисты звучит раздосадованный выдох, прежде чем тот, громко рассмеявшись, кидается на него тоже с объятиями. Это действует для всех остальных как спусковой крючок у револьвера, Леоне даже готов поклясться что физически не то что слышит, а ощущает этот звук. К нему лениво через весь диван тянется Бруно, примостившись где-то под боком. Со стороны спины подходит Фуго, обнимая за плечи, чуть ли не укладываясь щекой на его макушку, с какими-то визгами о желании присоединиться подлетает с другого бока Триш, оставляя наверное самые ненавязчивые объятия. Даже Джорно, улыбнувшись с этой картины, подходит и присоединятся к этой человеческой капусте, и так озорливо блестят в солнечных лучах два болотца чужих глаз, что становится ясно — что-то он задумал. И сейчас Аббакио понимает — не только Джорно. Дети что-то задумали. Они весь день, что он успел провести, бодрствуя, ведут себя так странно, что это кажется нормальным, и оттого ещё страннее. Они перешёптываются и переглядываются, и почти синхронно бросают взгляды на часы, и это до одури комично, что из груди Леоне всё-таки вырывается смешок, и он поднимает взгляд на часы.

14:36

***