Ночной променад

—Не спится, Ваша Светлость? У Бенкендорфа в кабинете темно, прямо как у него в душе. Все уже разошлись, на улице завывает холодная метель(январь нынче холодным выдался), а в кабинете освещëн только один стол. Скрип пера заполняет помещение, Александр Христофорович не спешит домой, жена его вряд ли ждёт. Не изменяет, но и любви к супругу у неё нет. Бенкендорф не осуждает её, его сложно любить. Он человек черствый, насквозь пропитанный порядком и системностью. У него всё по правилам, разве что спать он ложиться тогда, когда сам считает нужным. Его за это и не любят, потому-что закон спит только тогда, когда спит сам Александр, а спит он мало. Бумаг много, дел тоже, свободного времени мало, но новоиспеченный шеф жандармов не грустит по этому поводу. Чем сильнее он занят, тем меньше шанс что в голову полезут непрошенные мысли. Александр не любит думать ни о чём кроме работы, потому что всё остальное - это грусть по упущенному и недосягаемому. Услышав голос, такой чуждый этой атмосфере его кабинета, он отрывает взгляд от бумаг и спешит выпрямиться. Пока никого нет, Бенкендорф позволил себе сгорбиться, осанку держать было не перед кем. Но сейчас он снова прямой словно палка, смотрит на своего ночного посетителя. В полутьме кабинета, у самой двери, прислонившись к ней спиной и скрестив руки на груди, стоит император. Александр смотрит, пристально и расчетливо. Он точно знает, что время сейчас уже далеко за полночь, император должен был спать в это время, но вот он, стоит здесь и смотрит на него своими голубыми глазами. Граф к ним эпитетов не придумывает, это задача поэтов. Он просто смотрит, прежде чем издать тяжелый вздох. —Не спится, Ваше Величество. Николай отталкивается от двери, но в его движениях больше нет плавности и грациозности, которую император привык демонстрировать днём. Ночь обнажает истину, оставляя актеров голыми друг перед другом. Прятаться за масками не нужно, когда вы наедине и слишком хорошо знаете друг друга. Бенкендорф и Романов разные, но они видят друг друга, а не смотрят мимо. Эта честность странная, непривычная ни для кого из них, но ни граф, ни император не желают что-то с этим делать, наоборот, они учатся принимать эти странные отношения. Император подходит ближе, его высокая, стройная фигура теперь стоит прямо перед столом графа. Слабое пламя свечи пляшет у него в глазах и отбрасывает тени на его острое лицо. Александр молчит, он не спрашивает зачем император пришёл, но надеется не для того, чтобы прибавить своему покорному слуге работы. —Мне снился кошмар. Это признание повисает в воздухе и стучит набатом в ушах Бенкендорфа. Мужчина хмурит свои брови и между ними пролегает едва заметная складка. Александру не нужно спрашивать что именно снилось Николаю, они обсуждают это не первый раз. Но он всё равно задает вопрос, глупый, но по глазам юноши было видно, что ему нужно чтобы у него об этом спросили. —Декабристы? Собственный голос показался Бенкендорфу каким-то незнакомым, глухим и даже сдавленным. Александр не любит чувствовать себя беспомощным, он привык, что может всё исправить, улучшить, или наоборот, ухудшить, загубить, но тоже во благо императора и империи. Но Николай говорит ему не о проблемах во внутреннем устройстве государства, а о проблемах в его собственном внутреннем устройстве. Граф не умеет лечить ни души, ни головы. Он может только хмуриться и сжимать между пальцев перо, до треска. Под давлением, хрупкая письменная принадлежность ломается и остатки чернил с острого кончика пачкают пальцы мужчины. Он от раздражения сжимает губы в тонкую линию и ищет глазами что-то, чем мог бы вытереть руки. Неожиданно его запястье обхватывают тонкие бледные пальцы. Император стоит рядом, с боку, Александр упустил момент, когда он переместился и чувствует себя немного растерянно. Прикосновения Николая обжигают даже через ткань мундира, граф чувствует как в груди бешено заходится сердце и искренне надеется что юноша не слышит этого. —Позвольте мне. Император достал из нагрудного кармана своего мундира белый носовой платок, на котором были вышиты его инициалы. Бенкендорф хотел что-то возразить, но не успел. Белая ткань уже коснулась его пальцев, принимаясь аккуратно вытирать черные разводы чернил на грубой коже пальцев графа. Александр смотрит не отрываясь, а на задворках сознания мелькает мысль: это неправильно. Неправильно, потому что простым платком чернила не оттереть. Неправильно, потому что император не должен заниматься подобным. Неправильно, потому что графу это нравится, и он надеется что Николай не скоро поймет бессмысленность своего занятия. —Похоже я немного погорячился. Голос императора выдергивает Бенкендорфа из пучины мыслей и он моргает, чтобы прийти в себя и понять что он всё это время откровенно пялился на то, как юноша пытался оттереть следы чернил. Подняв голову, граф чуть нос к носу не столкнулся с лицом самодержавца. Николай в процессе своих упорных трудов наклонился ближе, а Александр даже не заметил этого, слишком занят был лицезрением того, как тонкие пальцы водят мягкой тканью белого кружевного платка по его испачканной коже. Из-за этой невнимательности их лица сейчас разделяла всего пара сантиметров. Они почти касались друг друга носами и мужчина мог чувствовать дыхание императора на своей коже. Они смотрели друг другу в глаза и почему-то никто из них не думал отстраняться. Александр почувствовал как сжались пальцы Николая на его запястье, но ничего не сказал по этому поводу. В голове стало пусто, только в ушах набатом било собственное сердце. Несколько минут молчания показались целой вечностью. Бенкендорф пытался понять, о чем думает Великий самодержавец, но получалось откровенно плохо. Мысли в голове разлетались словно стайки испуганных птиц, а в горле стало сухо, словно в пустыне. В пустыне Александр никогда не бывал, но ощущения мог себе представить. Николай тоже не спешил что-либо говорить, тишина в кабинете становилась оглушительной и граф чувствовал потребность что-то сделать, что-то сказать, но в голову не лезло ни одной правильной мысли. Взгляд постоянно сползал к тонким императорским губам, но делать какое-либо движение к ним на встречу он не собирался. Это было бы не просто неправильно, это было бы аморально. Первым отвернулся Николай. Он опустил взгляд вниз, туда, где его пальцы сжимали запястье Александра и ровно через секунду убрал их. Юноша выпрямился, засовывая платок обратно в нагрудный карман, даже не потрудившись над тем, чтобы сложить его, просто запихал внутрь. Его движения резкие и немного скованные, эти несколько минут странной, слишком интимной близости с Бенкендорфом выбили его из привычной колеи ещё больше чем кошмар, который привел его сюда. Император отвернулся и медленно отошел от стола шефа жандармов, спустился с небольшой кафедры вниз и только тогда обернулся чтобы посмотреть на Александра. Тот, в свою очередь, всё ещё сидел на месте, взгляд его темных глаз не отрывался от фигуры самодержавца, он словно загипнотизированный следил за каждым его движением. Николай снова опустил глаза в пол, раздумывая о том что стоит сказать после того, что только что произошло между ними. Ничего, по сути своей, не было, но Романов чувствовал потребность объясниться, как-то сгладить те острые углы, которые могли появиться после этого, но Бенкендорф взял всё в свои руки, спасая императора от необходимости как-то охарактеризовывать эту ситуацию. —Думаю, вам пора вернуться в опочивальню, Ваше величество. Александр успел вернуть себе прежнее самообладание и теперь сидел, сложив перед собой руки. Остатки пера он отодвинул в сторону чтобы потом избавиться от них. Благо от чернил ничего не пострадало, кроме пальцев самого гафа, но это были сущие мелочи. Он потом ототрет их сам, это не первый его раз и опыт у него в подобных вещах уже имеется. Император мнется, ему кажется что нужно всё разъяснить. Так ведь делают обычные люди, когда между ними назревают какие-то чувства? Но они с графом люди далеко не обычные, к тому же Николай не уверен что между ними что-то назревает. Возможно это просто минутное помутнение рассудка? Юноша ещё несколько минут стоит на месте, его руки то сжимаются, то разжимаются в кулаки. Но в конце когда он решает последовать совету Бенкендорфа и коротко кивнув ему на прощание, стараясь при этом казаться крайне небрежным, а не напряженным, самодержавец проходит мимо ряда пустых столов и хватается за ручку двери, немного приоткрывая её. В коридоре горят свечи на стенах, освещая пространство, а в кабинете у Бенкендорф тускло, единственная свеча на столе самого графа практически истлела. Николай хочет остаться здесь, но оборачиваясь, видит что Бенкендорф на него уже не смотрит. Император поджимает губы от неожиданного чувства досады и спешит выскочить из кабинета, с характерным хлопком закрывая за собой дверь и уходит прочь, уже не слыша как в тишине кабинета раздаётся тихий, уставший вздох Александра.