Уроки гончарного дела

— Все будет хорошо. Голос Джереми разливался медовой патокой. Жан поднял на него встревоженный взгляд и ничего не сказал. Слов не нашлось. Было лишь неясное ощущение, от которого хотелось избавиться. Они сидели в мастерской для гончарного дела, в которой пахло мокрой глиной, сладким кофе с молоком и чем-то, что нос Жана не мог хорошо уловить. Он сглотнул и посмотрел на свои руки. Пальцы мелко подрагивали. Он привык держать клюшку для экси, крепко держать своего опекуна из другой команды или же изо всех сил цепляться за изголовье кровати, когда его насиловали в очередной раз. Его руки привыкли к борьбе — иногда той, что приведет к победе, а иногда к той, где сдаться было бы еще унизительнее. Сейчас же ему предстояло работать с чем-то мягким и податливым, и внутри все сжалось от ощущения грядущего провала. — А если у меня не получится? — Жан произнес эти слова так тихо, что Джереми пришлось прислушаться, чтобы услышать их и не просить повторять. Он уже понял, что Жан не любит говорить одно и то же два раза, будь то простой ответ на вопрос о том, что он хочет на ужин, или хрупкие и тихие разговоры в комнате с выключенным светом о Воронах. Конечно, он всегда отвечал. Джереми не находил в этом ничего сложного, пока однажды не посмотрел в глаза Жана в этот момент. Он хорошо помнил, что это был за день, еще лучше Джереми помнил сам вопрос. Они сидели на полу их комнаты. За окном была глубокая ночь, и Кэт с Лайлой спали в соседней комнате. Жану снова приснился кошмар. В нем были Вороны, был живой Рико и отчетливое чувство безысходности — еще хуже, чем когда снится падение с большой высоты. — Жан, как я могу касаться тебя в такие моменты? — спросил Джереми. Он сидел напротив Жана, сложив ноги по-турецки. Жан перед ним сидел, придав колени к груди и обняв себя руками. Напольный ночник отбрасывал тусклый свет на его лицо, и на щеках появилась тень от растрёпанных кудрей. Джереми захотелось протянуть руку и поправить их, но он не предпринял ни единой попытки. — Просто скажи, что это ты, — прошептал Жан. Джереми не расслышал. Он переспросил у Жана, что тот сказал, и поднял взгляд с его пальцев на лицо. От боли, отразившейся в серых глазах, сжалось сердце. Впервые за все время пребывания Жана здесь Джереми понял, что тот не любит повторять что-то дважды. Нет, не любит было не тем словом. Продолжая смотреть в глаза Жана, Джереми понял, что необходимость повторять свой ответ острым ножом вспарывает рану, которая только-только начала затягиваться. Жан ожидал удара, которого больше никогда не следовало. Он ждал криков и оскорблений, унизительных приказов и ломающей тело и волю боли. Рико всегда кричал: — Ты понял? Полуживой Жан кивал и отвечал после того, как удавалось разлепить затёкшие кровью губы: — Да. — Что ты понял? Повтори! Жан не мог повторить, потому что он ничего не понял и ничего не помнил. У него болели ребра так сильно, что было невозможно определить, сломано ли одно из них, горло горело огнем, потому что еще несколько минут назад ему пришлось глотать собственную горячую кровь, чтобы та не заляпала пол под ногами Рико. Все, что Жан помнил в такие моменты, было давно выученной мантрой: «Я Жан Моро, я принадлежу Мориямам, и я выдержу». Он был вещью с номером, безвольной куклой в чужих руках и идеальным игроком линии защиты в экси. Он был никем. Джереми никогда не забудет тот взгляд, а еще он никогда не забудет ту ночь. Тогда он в последний раз попросил Жана повторить для него его слова, а потом протянул руку, сказал: — Это я, Джереми, — и наконец-то заправил выбившуюся кудрявую прядь за ухо Жану. Сейчас он наклонился к Жану ближе и произнес: — У тебя все получится. Это не математика, где обязательно есть правильный ответ. Это творчество, твоя фантазия. Жан нахмурился и снова стал похож на хмурого ворона на ветке. Джереми ласково улыбнулся, ямочки на его щеках появились так быстро, как и солнце выходит из-за туч. Но даже солнце не могло светить так ярко. Жан отвел взгляд, словно его в глаз попал солнечный зайчик. Он все равно не мог унять нервной дрожи, и ему отчаянно хотелось уйти, но он обещал Джереми. Жан знал, что если он попросит отпустить его, то Джереми не станет держать его или уговаривать. Это принесет неудобства, потому что тогда ему придется найти предлог для того, чтобы уйти самому, ведь Жану все еще нужен второй человек, а Лайла и Кэт находились в другом корпусе их университета. Конечно, Джереми бы никогда не сказал об этом, но Жану не требовались слова. Он и так прекрасно знал, сколько проблем приносит одно его присутствие в команде, и он только-только поверил в то, что хотя бы один человек, несмотря на них, останется рядом. Его капитан. Джереми подаелся вперед и, извернувшись, заглянул Жану в глаза. Он снова напоминал золотистого ретривера с красным ошейником. — В прошлый раз у тебя получилось, — произнес Джереми голосом, полным гордости за успехи Жана с гончарной глиной. — Ты молодец. Жан положил ладонь на лицо Джереми и отвернул от себя. Тот засмеялся. — Не напоминай мне о том позоре, — строго ответил Жан. Первое занятие было месяц назад, и в тот день Джереми казалось, что он видит, насколько сильно нервничал Жан. Их преподавателем оказалась миссис Фитч. Она носила длинные плессированные юбки, а на ее предплечьях звенело множество браслетов. Жан про себя назвал ее громкой, поэтому когда Джереми отодвинулся, чтобы дать ему больше пространства, он вцепился в его руку и сжал. Это было немой просьбой остаться, и Джереми остался. Он помог Жану сформировать нелепый шар из глины на гончарном станке и потом придать ему форму миски. Эта миска была кривой, настолько неровной, что за нее было почти стыдно. Жан надеялся, что во второй раз у него получится лучше. Но он все равно считал это занятие бесполезным, и Джереми знал, что тот обдумывает связки на корте каждый раз, когда смотрит в окно. Он не собирался ему мешать или переубеждать. Джереми позволил Жану быть собой — думать и чувствовать, не менять себя под требования окружающего мира. Конечно, он не мог сделать мир тише для Жана, но он мог помочь ему поднять голову и посмотреть на ясное небо. Миссис Фитч снова ворвалась в мастерскую с большим стаканом кофе и красным китайским зонтиком от солнца. На ее руках снова звенели браслеты. Она бегло осмотрела студентов, улыбнулась и аккуратно сложила зонтик. — Сегодня наше второе занятие, — произнесла она и сделала большой глоток кофе. На ее лице появилась смесь облегчения и удовольствия, и она улыбнулась еще шире. Все еще держа стакан с кофе в руке, миссис Фитч продолжила: — Сегодня вы должны сделать новое изделие. На этот раз постарайтесь создать что-то, что вы потом сможете забрать с собой. Это может быть чашка, блюдце или даже ваза. Жан нервно сглотнул. Он знал, что у него снова ничего не получится. Ему не нужно было поворачивать голову, чтобы знать, что Джереми смотрит на него прямо сейчас. Его взгляд ложился на кожу почти так же, как это делают солнечные лучи, но в отличие от них, тепло проникало под самые ребра. Джереми по-прежнему был готов отпустить Жана. Жан сжал пальцы на своем колене и твердо решил, что не уйдет. Брошенный самому себе вызов заставил его остаться на месте и встретиться лицом к лицу с неизвестным. Джереми сидел рядом. На занятие отводилось достаточно времени, чтобы даже новички могли работать до тех пор, пока у них не получится то, что их устроит. Жана совершенно не устраивало то, что получалось у него. Он свел темные брови к переносице и снова уткнулся взглядом в кусок глины перед собой. Закусив от напряжения нижнюю губу своими острыми зубами, он в очередной раз попробовал сделать чашку. Мягкая и плотная глина попадала под ногти, серые следы от нее тянулись до самых локтей, а на черном фартуке появились подсыхающие брызги. Жан выругался на французском себе под нос. Джереми услышал это, и по его спине пробежали мурашки. — Помочь? — спросил он. — Нет, — тихо отозвался Жан, не отрывая взгляда от своего станка. Джереми улыбнулся. Он еще несколько секунд смотрел на Жана, находя его милым. Жан бы не оценил сейчас этот комплимент, поэтому Джереми сдержал эти слова при себе до подходящего случая. Продолжая улыбаться, он вернулся к своей низкой вазе. Жан в очередной раз попробовал сформировать чашку. У него ничего не получилось, и он упрямо сомкнул губы в тонкую линию и перевел взгляд на Джереми. Он думал, что сможет подсмотреть у него то, как правильно нужно делать, а потом повторит и будет делать так до тех пор, пока не получится. Поэтому Жан прилепил свой взгляд к рукам Джереми и жадно следил за каждым движением. Движения Джереми были легкими. Сколько бы слов Жан не перебрал, он не смог бы найти другого, только похожие и потому что тоже неподходящие. Его движения не были невесомыми, потому что Жан отчетливо видел, как изгибались тонкие глиняные стенки под его пальцами. В его руках глина была податливой и мягкой, словно понимала, что только так сможет получить еще этих плавных прикосновений. У него пересохло в горле. Жан выдохнул через рот и не посмел отвести взгляд от рук Джереми. Он даже не расслышал с первого раза, когда Джереми позвал его. — Не получается? — спросил Джереми. Жан почувствовал себя так, словно его застали за подглядыванием. Стыд, смешанный со страхом, прошелся нервной дрожью по его телу. Он поднял взгляд и посмотрел на Джереми. Тот, как и всегда, ослепительно улыбался. От этой улыбки стало легче, и Жан наконец-то ответил: — Да. — Давай помогу. — У тебя есть своя работа. Но Джереми был непреклонен. Жан уже успел понять, насколько упрямым был этот человек, но он бы соврал, если бы сказал, что тому не идет это упрямство. Последний человек, в котором он видел это же упрямство, был Натаниэль. Тем временем Джереми поднялся со своего места и, переставив стул, сел напротив Жана. Еще на первом занятии миссис Фитч сказала, что она не против, чтобы студенты помогали друг другу, но Жан все равно посмотрел на нее поверх голов других. Она сидела за своим столом и что-то увлеченно писала в ежедневнике. Жан посмотрел на Джереми перед собой, а потом резко опустил взгляд на его ладони, которые именно в этот момент легли поверх его собственных. Это прикосновение не было ново. В те ночи, когда Жану снились кошмары, когда прошлое настигало его яркими вспышками посреди улицы или за ужином, Джереми всегда оказывался рядом. Он брал руки Жана в свои и проводил пальцами по внутренней стороне ладони, пальцам и костяшкам. Эти прикосновения стали привычными. Тепло кожи тоже стало привычным, и Жан с несвойственным ему удивлением поймал себя на мысли, что ему приятно. Тепло Джереми не было тем, что наваливается на спину и давит своей тяжестью. Оно не было тем жаром, которое заставляет его склонить голову ниже и брать глубже. Но воспоминания способны заставить оглянуться снова, и сердце Жана бешено забилось. Казалось, что в мастерской кто-то включил обогреватель и выкрутил мощность на максимум. Джереми заметил мутную пелену воспоминаний во взгляде Жана. Он легко сжал его ладони и мягко провел большим пальцем по тыльной стороне. Жан среагировал моментально. Он посмотрел на Джереми и не решился убрать руки. — Давай попробуем вот так, -- предложил Джереми. Он надавил на ладони Жана так, что та чашка, которую Жан кое-как сделал, снова стала грубой глины. Это его не расстроило. Наоборот, Жан подумал, что теперь есть шанс сделать что-то красивое. Он ничего не ответил Джереми, но кивнул. Тот снова улыбнулся и добавил: — Тогда не дави слишком сильно и старайся повторять мои движения. Жан снова кивнул. Джереми держал ладони Жана в своих и изо всех сил старался вылепить чашку. Он управлял его руками, но стенки все равно получались слишком толстыми. Стоило Жану надавить сильнее, как в них появлялись дыры и все приходилось начинать заново. Конечно же, он злился. Привыкший к строгим законам Воронов, требующим идеального выполнения, он не мог себе позволить, чтобы глина на его гончарном станке так и оставалась бесформенной грудой. — Так не пойдет, — сказал Джереми и поднялся. Жан вскинул на его встревоженный взгляд. Он приготовился услышать слова о том, что Джереми не хочет ему больше помогать. Для такого человека, как Жан, такие мысли были быстрыми и логичными, потому что он не привык, что ему кто-то помогает. Он вполне мог представить чужую усталость и нежелание больше возиться с этим. Сейчас у Джереми было куда больше законных причин на это, ведь у него самого на станке стояла недоделанная ваза. Жан так сильно увлекся своими мыслями, что не заметил, как Джереми взял стул, обошел его со спины и сел. Он произнес: — Так будет лучше. Жан не смог обернуться. Несмотря на их разницу в росте, Джереми все равно прижался грудью к лопаткам Жана. Снова стало тепло. На секунду стало жарко. Жан окаменел в руках Джереми. Под ребрами стало тяжело, а в голове — пусто. По его спине прошла дрожь и слабо заныли запястья. Он вспомнил твердый матрас с черным постельным бельем, грубую ладонь, закрывающую его рот, хоть все равно никто не пришел бы, даже если бы Жан вопил во всю глотку. А еще он вспомнил чужое тяжело и горячее тело, навалившееся на него сверху. Ему не хватало воздуха, прямо как сейчас. Ему не хватало сил и даже решимости, потому что его воля давно сломалась, как ломаются хрупкие птичьи крылья. Такими бесполезно бить, разве что в агонии, которая ни к чему не приведет. Поэтому и сейчас Жан ничего не сделал, а только сидел и ничего не видел перед собой. Постепенно перед глазами появились очертания предметов. Тепло, согревающее его со спины, не стало больше. Оно не несло угрозу, не обещало расшириться так сильно, чтобы поглотить его и снова затащить во тьму. В нос ударил запах дорогого парфюма и острый запах осветляющей краски, потому что Джереми только вчера был в салоне. Жан опустил взгляд и увидел руки Джереми — его смуглую кожу, и за это он зацепился так же отчаянно, как утопающий хватается за спасательный круг. В обязательный рацион Воронов всегда входили витамины. Из-за того, что Эвермор и Гнездо находились под землей, игроки не получали достаточного количества витамина D, их кожа всегда была светлой, даже бледной. Кожа Джереми же, напротив, была согрета этим солнцем, и Жан выдохнул, приходя в себя. Он не хотел, чтобы Джереми отстранялся, и поэтому оставил наваливающийся на него стыд за собственные воспоминания для той тьмы, которая будет в их комнате после выключения напольной лампы. — Можно? — спросил Джереми, прижимаясь ближе. Он снова накрыл ладони Жана своими, показывая, что так будет удобнее управлять руками. Жан ответил: — Да. Он уже не увидел улыбку Джереми, но почувствовал его теплое дыхание, когда тот улыбнулся. Жан больше не был каменным в его руках, а становился таким же мягким и податливым, как и глина. Спящий внутри его сердца голод сонно ворочался и просыпался, разбуженный первыми лучами солнца после долгой ночи. Из-за него под ребрами все скручивалось, становилось тесно и волнующе. Жану нравилось это чувство так же сильно, как и пугало его. — Не торопись сейчас, — произнес Джереми, надавливая на педаль гончарного станка, чтобы тот снова начал крутиться. — Доверься мне, — добавил он полушепотом. Жан кивнул, потому что все слова застряли в горле. Джереми управлял его руками. Он мягко надавливал на его пальцы, заставляя мягкую глину приобретать нужную форму. У каждого движения был свой след. Жан мог бы с точностью сказать, какое из них сделало из бесформенного куска тонкие стенки и простительные неровности. Его восхищало то, насколько хорошо это получается у Джереми, и это восхищение только сильнее дразнило чутко спящий голод внутри. Жан тяжело сглотнул и послушно продолжил повторять движения за Джереми. Он не торопился, потому что не мог. Тепло ладоней Джереми разливалось по его рукам, доходило до самого сердца и заставляло его гореть от чувств, понимать которые было опасно. — Так гораздо лучше, не правда ли? — спросил Джереми. Жану захотелось укусить его за язык из-за этого веселого, дразнящего тона. Конечно же, Жан этого не сделал. Вместо этого он произнес: — Да. Я ведь говорил, что у меня самого не получится. Джереми снова засмеялся. Сердце Жана обожгло раскаленным маслом. Он обернулся и посмотрел на Джереми, а тот только улыбнулся, смотря в ответ. Его глаза блестели, от улыбки на щеках снова появлялись ямочки. Жан смущенно отвел взгляд и снова сел ровно. Джереми посмотрел в его затылок, и его улыбка изменилась — она стала ласковее. В следующую секунду он уже потянулся и уложил подбородок на плечо Жана. — У тебя получается куда лучше, чем ты думаешь, — ответил он. Они оба поняли, что эти слова были не о глиняной чашке. Кончики ушей Жана защипало. Тьма, окутывающая его все это время, рассеивалась, прямо как по ночам, когда Джереми включал напольную лампу. Этот свет стал надеждой, которой Жан боялся. Натаниэль был его обещанием, которое было поздним и слишком коротким. Жан не хотел, чтобы это же было с Джереми. Его сердце было не таким сильным, как думали другие, поэтому он старательно наращивал вокруг него панцирь и хранил в ледяном холоде. Наконец Жан ответил: — У меня получается, потому что моими руками руководишь ты. Я как марионетка. — Тогда расслабься и дай мне вести себя до конца. Захотелось закрыть Джереми рот ладонью. Строго посмотреть на него, оскалиться, не дать сказать больше ни слова, потому что тогда вся та ледяная корка, которая охраняла его сердце годами, начнет таять от тепла. Жан пропустил тот момент, когда под его ногами уже оказались отколотые куски, что превратились в неровные лужи. В их отражении можно было увидеть небо. — Жан, — позвал Джереми, продолжая мягко надавливать на его пальцы и придавать чашке узнаваемый вид. Он не услышал ответ, но знал, что Жан все равно слушает. — Давай после тренировки съездим на пляж? — Ты же не будешь учить меня плавать? — Нет, — без издевки ответил Джереми. — Это всего лишь красивое место. Жан не мог сопротивляться Джереми. Он не мог сопротивляться теплу от его тела, ощущению крепких рук и голосу, от которого по затылку бежали мурашки. Впервые отсутствие сопротивления не приносило с собой тошноту и отвращение от собственного смирения. Жан принимал помощь и предложение Джереми, потому что хотел этого. Джереми Нокс тоже стал его обещанием, только на этот раз жаркое калифорнийское солнце, попадающее в мастерскую из открытых окон, заставляло его верить, что это обещание сбудется. Нужно лишь открыть свое сердце. Спустя время он все-таки ответил: — Да.