приберись здесь.

хенджин может часами наблюдать за своим парнем на кухне: как лезвие ножа сверкает в его руках, пока взгляд его сосредоточен, а каждое движение отточено до мелочей; как капли раскалённого масла летят на белую кафельную плитку, отбивая рикошетом шкварчание, что мелодии богов подобно; как время от времени доносится тихое «блять», а кончики пальцев взлетают к мочке уха, словно это и впрямь способно охладить пылающую плоть. хенджин очарован, зачарован и потерян для общества, когда чёрный фартук сдвигается с оголенного торса, когда чужая грудь тяжело вздымается, а по виску течёт капелька пота — так и хочется слизать, сжав колени вместе и прикрыв глаза от удовольствия.  хенджин — блядский фанат своего парня. каждое его блюдо — шедевр до самой последней крошки, оргазм на кончике языка и нити греха, опоясывающие душу. всегда мало, всегда хочется ещё.  вот и сейчас хван стоит, прислонившись к дверному косяку: старая деревяшка больно впивается в лопатки, но он не в силах оторвать взгляд от минхо, превращающего толстую плитку шоколада в мелкую крошку при помощи ножа. кажется, что тот прикладывает немало усилий, но чёртов наблюдатель знает, что хо, давно заметивший его, лишь красуется выпирающими венами на предплечьях. они оба знают, что у хвана уже слюни текут, знают, что минхо — его ходячий фетиш.  — лучше подай мне апельсин и терку. для цитрусовых, джинни.  мягкий голос с ноткой снисхождения. знает и чувствует, что он — царь-бог на этой кухне. знает, что ему не откажут, даже если осмелятся по началу воспротивиться.   — зачем? мне и без твоих цитрусовых прекрасно тут.  хван откровенно недоволен — к таким эксплуатациям жизнь его не готовила, и не стыдно чертяке ли? подай ему апельсин, а через минуту тот скажет, что цедру ты и сам можешь снять, да и вообще, дескать, стоило об этом догадаться. будто хван нанимался в принеси-подай.  будто хван прямо сейчас не готов встать на колени и начать выполнять всё то, что взбредёт в голову ли.  будто хван не ждёт, когда тепло во взгляде ли сменится на по-ублюдски довольную улыбку и искру на самом дне.  будто...  слова с его языка срываются быстрее, чем он осознаёт что именно говорит. и кому.  — минхо, будем честны, эту твою цедру не почувствует никто. как и многое другое из того, что ты без толку добавляешь в свои...  хенджин  — сплошная провокация. игра, которая никогда не надоест. и ли принимает её правила, которые готов стереть в порошок. — хван. хочешь питаться, как свиньи, — ты только скажи. я тебе устрою это. кривая ухмылка на лице ли оголяет верхний ряд зубов с одной из сторон, пока тот берёт в руки чистую сковороду и покручивает. хочется размазать хвана по столу, упиваясь его безысходностью. хочется вдалбливаться в тело, что не может отказать ему, и до дрожи хочется заткнуть этот грязный рот. хван делает несколько шагов, сокращая расстояние между ними до считанных сантиметров. на кухонном столе стоит незаконченный торт — не хватает лишь крема сверху да и мало-мальского украшения. кто вообще придумал, что гостей надо встречать с тортиком на столе? казалось, что это были личные заебы минхо — чтобы стол ломился от еды, а десерты не влезали в гостей. а можно было ли назвать брата этого гения кулинарии гостем? хван решает, что ли феликс обойдётся и без торта: указательный палец скользит по крему, портя идеальный глянец. он чувствует, как пара потемневших глаз впивается в него в упор, сам же — собирает языком крем с пальца, а после прикусывает нижнюю губу. в голове звучит обратный отсчёт от десяти, когда хенджин забирается на стол, всё ещё глядя куда угодно, но не на минхо. — может, продемонстрируешь? а то только и умеешь словами разбрасываться. десять. девять. восемь. семь. шесть. пять. четыре. три... минхо срывает крышу. хван слышит, как сковорода громко приземляется на кухонную поверхность. слышит, как минхо делает шаги. и видит, как его рука погружается в этот несчастный торт, буквально отламывая кусок. губы минхо кривятся от ухмылки, в то время как пальцы свободной руки путаются в волосах хвана, сжимая их и запрокидывая голову напросившегося на немилость парня назад. — открой рот. ли не ждёт, пока хван послушается добровольно, — лишь сильнее дергает за волосы, вынуждая подчиниться. а после — всё, как в самой грязной фантазии. торт пачкает лицо, не в силах поместиться в рот. хван лишь улыбается. глупец. в глазах напротив он видит ядерный взрыв, что обещает поглотить его. разорванная одежда, разрушенный торт и два перепачканных тела. пальцы ли все в креме, два из них уже погружены в стонущего хенджина, что, кажется, доволен происходящим так же сильно, как минхо зол. просто это они. один доводит другого до дрожащей от гнева челюсти, второй — до исступления и громких просьб не останавливаться. просто это они — два акробата, шагающие по натянутому канату без всякой подстраховки и толкая друг друга в пропасть. только вот если падать, то вместе. и они падают. грубые толчки и багровые пятна на шее хвана. торт давно скинут на пол, пока стол скрипит так, словно ещё чуть-чуть, и он развалится на части. волнует ли это кого-то? только не сейчас, когда минхо прикрывает глаза, чувствуя приближение собственного оргазма. только не сейчас, когда стоны хенджина сменяются жалобным плачем — удовольствие слишком велико. ли кончает глубоко внутрь, не дожидаясь разрядки своего парня. кругом и рядом — беспорядок, что они устроили вместе. взгляд переносится на часы — до прихода брата остаётся меньше часа. губы ли недовольно поджимаются, когда он берёт в руки мокрое полотенце и стирает с себя остатки крема, а после бросает его в хвана, чьи руки скользят по собственному возбуждению, доводя себя до предела. — приберись здесь. и закажи торт.