Бессмысленен и безобразен

— Шура, ему плохо! — Миш, Миш! Миш, не отключайся!.. В глаза мне смотри! Ми-и-и-ш! — Может, корвалол? — Какой нахрен корвалол?! Водку! Михаил Семёнович Воронцов никогда не напивался — если не считать пару грешков на заре юности. Быстро повзрослел, помудрел, распробовал вина — особенно крымские, особенно вложившись в производство и прославив их на всю Империю. Больше жизни не терпел квас. И скептически относился к водке. Но сейчас, на низеньком диванчике в холле столичного кинотеатра лучший друг Бенкендорф буквально силой влил в него содержимое припасённой фляжки, и Михаил был ему за это очень благодарен.  — Ну как ты? Полегче? Бенкендорф, сидевший перед ним на корточках, поймал потухший взгляд и поджал губы, прошептав проклятие в адрес создателей очередного богоспасаемого опуса о буднях и праздниках Российской Империи первой половины девятнадцатого века.  — Всё, я поставила им одну звезду на Кинопоиске! — воскликнула Лиза, обнимавшая мужа со спины, неловко постукивая каблуками сапогов.  Она пережила не меньшее, прямо противоположное катарсису, но сейчас больше волновалась за моральное состояние супруга. И в который раз благодарила судьбу, что та свела их с Бенкендорфом — в минуту опасности он находил в себе достаточно хладнокровия и злобноироничности. Он был тем ещё романтиком в душе, но, в отличии от горячего и вспыльчивого Михаила, в момент вывода из равновесия умел мобилизоваться и начать руководить. Опыт. Привычка. Годы тренировок. Этим они различались, этим и дополняли друг друга: обычно спокойный и рассудительный Михаил быстро закипал, а буйный и весёлый Бенкендорф становился донельзя серьёзным.  Но и он не сдержался: — Хрен с этими звёздами… Почему я опять кровавая гэбня в чёрном плаще?! — Ежов по тебе, Шурочка, плачет.  — В-воды… — подал голос Михаил.  — Ты хотел сказать «водки»? Допивай три капли, — Бенкендорф поднёс к его губам фляжку и заставил осушить до дна.  Прошло уже полчаса с конца сеанса, надо было трезво осмыслить увиденное и понять, что с этим делать. Михаилу было хуже: если Бенкендорф уже привык выступать главным злодеем, захлёбывающимся в реках крови… то его супругу впервые в жизни продемонстрировали на экране, явно спутав с Каролиной Собаньской и изобразив хуманизацией польской проституки в пин-ап платье с алиэкспресса.  — Для порнхаба, — поправил Бенкендорф. — Платье как для порнхаба.  — Тебе виднее, — съязвил Воронцов, за что получил дружеский тычок в плечо. — Рэпер, блин.  — Я не рэпер! — А кто, государевъ рифмоплётъ? — О! Свои… Они синхронно повернулись: возле двери кинозала прямо на полу сидел Николай Павлович, обнимавший ведро из-под поп-корна, явно опустошённое и вновь наполненное.  — Здравия желаю, Ваш-Императорское Величество, — помахал рукой Бенкендорф. — Ну как Вам? Уже не связанные формальными обязательствами, они продолжали сохранять уважение и даже дружбу на протяжение двух столетий. И Бенкендорф ничего не мог сделать с обращением: за глаза Николай может быть хоть Никсом, но лично — только на Вы и только Величество.  — Это был п… — Что «п»? — нахмурил брови Воронцов.  — Ну, п. П — как пиво, патологоанатом и проституция.  — Блять… — Николай Павлович, пожалуйста, без проституции. У нас тут больная тема.  — У меня тоже больная тема, — прокряхтел Император, с трудом поднимаясь с пола. — Почему я выгляжу как влажная фантазия онаниста?  — В отличии от меня, Вы хотя бы красивы.  — До слюней и обморока, — добавил Воронцов.  Они с Шурой переглянулись и едва сдержали смех.  — Вот только не надо ржать! Михаил Семёнович, помолчали бы. Супруг героини-любовницы… Фляжка мигом полетела в Романова, но он успел увернуться.  — Прошу прощения, Ваше Императорское Величество. Промахнулся.  — Позорите генеральские погоны, Михаил Семёнович.  — Ой, идите Вы… — Жму хуй ртом.  — …Мои вообще не показали! — обиженно протянул Бенкендорф. — Что? — То.  Николай Павлович поднял с пола флягу и разочарованно резюмировал: пустая.  — Мне показалось… — Когда кажется, креститься надо.   — А не заниматься словесной эквилибристикой, — улыбнулся Воронцов. — Господа, лучше скажите, что нам всем с этим делать.  — Снимать штаны и бегать, — пробурчал Николай. — И держать Чернышёва подальше от кинотеатра. Он этот позор нам ещё лет двести припоминать будет… — Наш Чернышёв ещё от «Союза» не отошёл, — хитро подмигнул Бенкендорф. — Допрыгался, и про него сняли биографию Христа в популярном изложении Иуды… Елизавета едва сдержала смех. Минуту назад ей пришло сообщение от тёзки, жены Бенкендорфа — та интересовалась, кончился ли сеанс и в каком агрегатном состоянии ждать домой супруга.  «Всё не так плохо», — напечатала Лиза. И добавила. — «Основной удар приняла на себя». С грустным смайликом.   Их мужья прошли вместе слишком много: петербургские балы, почтовый конвой под Астраханью, штурм Гянджи, бои в кавказских ущельях, все наполеоновские кампании, Краон, Париж, суд на декабристами, Варну и даже одесские страсти. Такое не вымарывается из памяти веками, наоборот — держит крепким якорем и не даёт путям разойтись. А если они уже прошли так много, сколько смогут пройти ещё? Ну вот навскидку? Всю палитру шедевров русского кинематографа? А он воистину бывает бессмысленен. И даже безобразен.