Следи за собой

Дазай когда-то любил рефлексировать. Рефлексия была для него всё равно что большим мягким диваном в родительском доме, в роскошной обивке которого он, маленький и щуплый, проваливался. Вглубь, с ногами и руками. Так безопаснее. Так псины не лают и люди не смотрят с презрением. Ощущение даже не стеклянного, а тонированного купола. Но потом кое-что случилось. Потом дивана вместе с домом не стало. Потом рефлексия мутировала в бесконтрольные приступы самоуничижения. Если от всего мира спрятаться ещё возможно, то что насчёт себя? Не проломит же он себе череп, не вытащит мозг и, пачкая пальцы в жире, не найдет в переплетённых, словно сетка, извилинах хоть одну причину, почему с ним вечно всё не так. Почему он чувствует себя всегда одиноким, уставшим, больным, омерзительным. И со временем Дазай научился контролировать себя. Стоять чётко на границе самосознания и реальности, ни одного шага влево или вправо. Ставить чувства в близкий к автономии режим. Редко думать о чём-то кроме насущного. А смысл? Если исключить эмоциональную оценку, мир довольно интересный и не такой страшный, каким представлялся в детстве. В небе летают птицы, самолеты, пули. Можно пойти за мороженым в магазин через дорогу, за новым травматом — на оружейный склад. Утром приветливо улыбаться соседкам на лавочке, а ночью жестоко скалиться, пока силовики очищают город от очередной падали, и после, когда всех нуждающихся накормят портовыми патронами, с тем же не сползающим с лица оскалом возвращаться к себе. Сейчас ночь, кстати. Дазай, не изменяя своим правилам, думает о насущном — о совершённом проколе. Хотя он как раз таки не признаёт свою вину в случившемся сегодня, поэтому думает, как бы объяснить свою непричастность, ну... Всем остальным. Многих детей, когда они в чем-то ошиблись или просто чем-то не угодили, родители ставят в угол, говоря подумать о своём поведении. Дети злятся, плачут, корчат рожи старшим, пока те не видят, от нечего делать ковыряют куски обоев, штукатурки. А Дазай был тем редким ребёнком, который покорно стоял столбом и правда пытался подумать, по крайней мере, до тех пор, пока родители в его сознании ещё представлялись высшей справедливостью, а это было, насколько Осаму помнит, лет до шести. После шести в угол его уже не ставили, было кое-что посерьёзнее, но Дазай даже в мыслях не хочет называть, что. Дазай смотрит на свою не забинтованную раскрытую ладонь. В темноте не видно чужой запекшейся крови под ногтями — Осаму не успел хорошенько отмыть руки, по приходе домой хотелось выпить пару стаканов виски и на свежий воздух. Благодаря алкоголю вместе с ночной прохладой руки больше не трясутся, но зато в голову лезут противные воспоминания из детства. Лучше бы его сейчас за содеянное по старинке поставили в угол, хотя эта мысль, конечно, абсурдна. Осаму уже не маленький, да и Мори-сан не считает такое наказание эффективным. Мори-сан предпочитает с хирургической точностью соскабливать с языка подопечного все слова, которые ему нужны. Поэтому Дазай сейчас стоит на балконе, положив руки на холодные перила и смотря на звездное небо. По твёрдым, но тихим шагам сзади понимает, что наставник уже успел закурить сигарету, поправить белые перчатки и полностью готов препарировать. — Зачем ты это сделал? Спокойно, аккуратно лезет проницательным взглядом красных глаз под кожу. Слой за слоем: эпидермис, дерма, подкожно-жировая клетчатка. Торопиться Мори некуда. Даже если Дазай захочет молчать до восхода солнца, утро будет казаться ему темнее ночи, пока Огай смотрит на него так. Не разочарованно, не гневно, а с решительным намерением понять. В этом вся и проблема. Прошлый босс бы приказал переломать Дазаю руки, как только отчёт оказался бы столе, но Мори не приемлет насилия над детьми. Он смотрит на Дазая не как на паршивого полубешеного щенка, а как на ребёнка, которому нужна помощь, даже если тот будет до последнего бодаться, чтобы его не трогали. Осаму даже интересно, сколько ещё наставник мягко будет называть его оленёнком. Осаму даже хочется плакать от странного разъедающего ощущения в груди, которое порождает взгляд Мори-сана. — Я много что сделал с этим ублюдком. Вам не понравилось что-то конкретное или вообще всё? — Дазай спрашивает голосом официанта с ангельским терпением, на котором каждый день срывают агрессию недовольные едой гости. Но у кого здесь действительно ангельское терпение, так это у Мори-сана. Он считает, что с врагами нужно разговаривать в их манере. В принципе, с шестнадцатилетними преемниками тоже. — Мне не понравилось всё, начиная с момента, когда ты приказал отрезать тому мужчине язык и запихнуть ему в глотку, — отвечает Огай совершенно буднично. — Я уже услышал от него всё, что нужно, — Осаму пожимает плечами, словно дал вразумительный ответ. Конечно, это не он. — Ты не ответил на вопрос. Насколько мне известно, по правилам допроса после того, как он всё тебе выложил, ты должен был его застрелить, а не делать из него немую мишень. Но в этом случае стрелять не стоило. Потому что ты не заставил его признаться в самом главном. Осаму сжимает челюсти от раздражения. Ладно если б это была какая-то архисерьезная миссия и он затупил в самый ответственный момент, но так ошибиться во время допроса...Обидно не то слово. А всё из-за Такэси, рядового без способности в подчинении то ли Хироцу-сана, то ли кого-то другого из верхов — Дазай не знает точно. Осаму бы и не заметил его в безликой массе чёрных костюмов с галстуками, но тот осмелился заявить о себе, причём самым отвратительным образом. Шептался с сотоварищами. Наивно думал, что Демон Исполкома не почувствует презрительный взгляд на затылке, не расслышит в гаме разговоров силовиков, как кто-то произносит его имя. Как кто-то называет его неуправляемым психом, чумой организации и ещё кучей нелицеприятных характеристик. Осаму мгновенно обернулся через плечо и вычислил незадачливого сплетника, продолжавшего свою тихую речь и не замечающего быстро приближающейся к нему смерти. Рядом с парнем стояло человек шесть, они внимали каждому его слову, но ограничивались только согласными кивками. Да и плевать. Подхалимы Дазая не интересуют. Когда он разберётся с лидером, подобных разговоров больше не будет. Никогда. Осаму сначала было думал вытащить пистолет и сделать из этой наглой мрази решето, но в голову пришла куда более захватывающая идея. Поэтому он сбавил шаг и спокойно сказал: — Вы все хорошо поработали сегодня. Особенно ты, — Дазай понял, что не знает имени рядового. — Как тебя зовут? — Такэси, Дазай-сан. — Просто Такэси? — Осаму не сдержал усмешки. Тот кивнул. — Что ж, Такэси-кун, я хочу, чтобы ты участвовал в наступательной операции завтра. Дазай не хвалит подчинённых, поэтому похвала из его уст возымела нужный ему угрожающий эффект: все уставились на исполнителя в полном шоке, а Такэси побелел до цвета своей рубашки. По его бегающему ошарашенному взгляду Осаму прочёл понимание, ужас и мольбу одновременно, оставил всё без ответа и ушёл. После миссии из врагов оставалось не так-то много выживших. Дазай, оглядывая полуразрушенный в ходе стычки склад, выцепил того, кто был потрëпан меньше всех, приказав добить остальных, и сразу перешёл к делу. — Чтобы попытаться украсть нашу долю, нужно больше, чем та жалкая свора, которую я увидел сегодня. Где остальные? Что ещё вы хотите выкинуть? На кого вы работаете? Пленник замотал головой с выражением решительности на залитом кровью лице. — М, значит, отвечать не хотим? Напряжённое молчание. Дазай хлопнул в ладоши с воодушевлением. Обычно такая несговорчивость его раздражала до зубного скрежета, но сегодня она наоборот была как нельзя кстати. Осаму не хотел убивать этого наглеца Такэси. Осаму хотел унизить его, показать ему, какую жалкую беспомощную марионетку он из себя представляет. Дазай со всей силы ударил пленника под дых и, когда тот упал на колени, хрипло вскрикнув от боли, подозвал к себе Такэси. — Ты пытал когда-нибудь людей, Такэси-кун? — спросил он с притворной мягкостью, уже зная ответ по тому, как лицо юноши исказилось. Дазай уверен, что тот был не особо его старше, максимум года на три. Впрочем, это не имело значения. Осаму в свои шестнадцать делал такие вещи, что даже самым закалённым бойцам мафии становилось не по себе. — Нет, Дазай-сан, — надо отдать должное пешке: он не показал свой страх в голосе. — Тогда это отличный день, чтобы начать! — воскликнул Осаму с широкой улыбкой. Дазай обхватил Такэси за плечо одной рукой, пальцем другой указывая на врага: — Смотри. Это твой первый подопы... Кхм, пленный. — Ага, — кивнул Такэси, тяжело сглотнув. — Да не переживай ты так. Всё просто: я говорю тебе, что нужно делать, и ты это делаешь. Понял? — Да. — Прекрасно, — ответил Дазай и понизил голос до угрожающего шёпота, наклонившись к уху Такэси. — Ты и должен понять. У тебя нет выбора. Осаму отпустил плечо рядового и отошёл от него на шаг, выпрямившись и подняв голову. Резко произнёс: — Наш гость немного не понимает, в какой ситуации находится. Приведи его в чувства. Такэси отвесил пленнику неслабую пощёчину. И ещё одну. Осаму впился тяжёлым взглядом в пленника: — Всё ещё не хочешь отвечать? Тот покачал головой, поднял руку, чтобы вытереть кровь с разбитой губы, но Дазай вмиг оказался рядом, выкручивая мужчине запястье. За хрустом кости последовал сильный пинок в живот. Дазай повернулся к Такэси: — Продолжаешь бить. Только не по лицу, — Осаму расплылся в широкой жуткой улыбке. Его карие глаза источали смертельный холод, и неважно, что один был скрыт повязкой. — Остановишься только, когда я прикажу. Если ты остановишься до приказа, твоя судьба будет ещё хуже, чем у этой твари. На несколько секунд повисла тишина, после чего Такэси медленными шагами подошёл к пленнику и, глубоко вздохнув, обрушил на него град ударов. Дазай смотрел, как под тяжёлыми ботинками рядового тело человека превращается в нечто поломанное, кровавое и кричащее. Такэси бил в рёбра, в грудь, по ногам и рукам, ломая пальцы. Осаму, конечно, заметил, что движения рядового постепенно замедлялись, но тот взял оправданную «передышку»: давил носком ботинка на горло, так что жертва не могла выдавить ничего, кроме еле слышного плача. Такэси сам был на грани слез. В его глазах блестела влага и лицо при свете единственной мигающей настенной лампы выражало чувство мрачного смирения. Дазай не понимал, какие эмоции испытывал от этого зрелища. Точно что-то большее, чем злорадство. Они ведь все по сути одно целое, одно огромное племя. Неделимо связанные кровью своей, чёрной и дикой. Племя защитит, накроет даже не стеклянным, а тонированным куполом. Нужно только оставаться в строю, шагать вместе со всеми в марше на тяжёлом пути от разрухи к величию. Не спотыкайся, следи за собой. Ни один твой выстрел, шаг, вздох не ускользнет от взора сверху. Но бывает же такое, что кто-то спотыкается, не следит за собой. Какое наказание в таком случае ждёт соплеменника? — Остановись. Такэси отступил от жертвы. Облегчение на его лице было неописуемым. Дазай подошел к пленнику, и тот закричал животным голосом больше его не трогать. Осаму хватило одного взгляда в эти заплаканные глаза, чтобы понять — сейчас ему всё выложат. Дазай слушал, а после того, как дослушал, пришёл к выводу: язык пленнику развязали, теперь этот язык можно и отрезать. — Дазай-кун, подойди ближе. Голос Мори-сана еле слышен, что редкость для него. Осаму знает, что Мори не терпит самосуд, подобное приводит наставника в холодную ярость, но, объясняя происходящее, не видит и малейших изменений на бесстрастном лице. От этого только сильнее сжимается что-то в груди. Шаг, шаг. Сейчас особенно важно не споткнуться. Дазай останавливается, опустив голову вниз. Будь на месте Мори-сана кто-то другой, подумал бы, что юный исполнитель чувствует себя виноватым. Но Мори не проведешь. — Не утруждай себя этим актёрством. Я не требую того, на что ты не способен, а именно — извинений. Дазай тихо хмыкает, голова по-прежнему опущена. Огай поднимает его лицо, обхватывая пальцами челюсть, не больно, но и не нежно. Ткань перчаток тёплая. Осаму хочется вырваться. Что он, ребёнок, в самом деле? Да, немного переборщил. Да, косяк за ним есть. Но всё же можно восстановить! Ну, кроме психики Такэси. Однако взгляд алых глаз напротив уничтожает желание дёргаться, зудящее глубоко под кожей. Эпидермис, дерма, подкожно-жировая клетчатка. Пальцы сжимают лицо чуть крепче будто в немом вопросе: придётся ли пробираться через все слои, чтобы вырезать эту чёртову опухоль неистовства? Или это вовсе не опухоль и даже не архаическое создание, подобное тому, что лезет наружу красными огнями гравитации Чуи? Может, Дазай — это и есть неистовство? Наверное, Мори-сан не желает об этом думать. — Тогда что же вы требуете? — Честности. Пленник был младшим братом лидера банды, можно было бы решить вопрос без крови, просто держа его в заложниках. Так эти недоумки больше не стали бы рыпаться. И я бы наконец избавился от этой головной боли. Все совершают ошибки, и я ещё могу понять, что ты не смог добиться от него признания, но... Если бы ты изначально знал, кто он такой, ты бы не устроил эти бессмысленные пытки? Ответь: да или нет. Мори-сан — сдержанность во плоти, но на последних словах тон его становится надрывным. Ужасное ощущение — потеря контроля. Он ведь не главарь простой кучки преступников, мелкого сброда, который разрывал город на части ещё каких-то два года назад. Он — Ночной Король. Для Королей нет ничего более ненавистного, чем вещи и люди, которые им неподвластны. Эти вещи и люди — ростки слепой зоны, пелена на всевидящих глазах. Мори Огай сумел подчинить себе Портовую Мафию, огромное дикое племя, но Дазая — нет. Как ни приказывай, ни наставляй, ни проси. И дело не только в этих выходках, а... Вообще во всем. Осаму больше, чем подчинённый Мори, даже больше, чем его самая дорогая и рискованная инвестиция. Осаму его ребёнок. — Нет. Не устроил бы. Мори выдыхает, не пытаясь скрыть облегчение, убирает руку с чужого лица, но Дазай с непонятным ему самому отчаянием ловит запястье наставника обеими руками, крепко сжимая. — Я клянусь, — дыхание перехватывает. Когда ночь успела стать такой холодной? Или Осаму так холодно, потому что все слои кожи содраны? — Я клянусь, клянусь... — Тише, — мягко, обезоруживающе мягко. — Я тебе верю. — Я не знал. Мори накрывает свободной рукой напряжённые пальцы Дазая. — Я. Тебе. Верю. Дазай не знал до последнего. Не знал, какую ошибку совершил, когда сунул Такэси тупой нож в руку. Когда рядовой кромсал тому парню язык, а потом под визги, мычания и всхлипы засунул окровавленный обрубок ему в рот, куда-то между задними зубами, чтобы не смог выплюнуть. Когда спросил Такэси, сколько ему лет, и тому пришлось стрелять в пленника восемнадцать раз. Туда, куда Дазай говорил. И считать пули. Последняя была в лоб. Как только труп упал на пол, Такэси выронил пистолет и сбежал. Осаму, полностью удовлетворённый, позволил ему это. А о личности жертвы стало известно только через час, когда позвонил Хироцу-сан и доложил о результатах других допросов. Пленник оказался умнее, чем он думал. Точнее, пленник оказался умнее, потому что Дазай вообще не думал ни о чем, кроме наслаждения страданиями Такэси. — Но твоё незнание не давало тебе право так поступать в любом случае. Детёныш хищника может играть с едой, но исполнитель обязан вести себя достойно. Никогда не теряй самообладание, ты не имеешь на это право. Осаму отпускает чужое запястье. Убирает заледеневшие руки в карманы пальто. Открывает рот, но Мори опережает его: — Такэси не прав тоже. Я спросил его, что конкретно он говорил о тебе. Конечно, подобное было недопустимо, но настолько ли серьёзно? — Огай вздыхает. — Осаму, я иногда, честно, забываю, что тебе всего шестнадцать. Что и тебе, несмотря на твою гениальность, юношеский запал порой мешает видеть очевидное. Дазай подавляет смешок. Только Мори Огай может назвать садистские наклонности «юношеским запалом». Огай продолжает: — Пойми, не все в организации всегда будут довольны тем, что ты делаешь. Да, времена, когда мафия разрывала саму себя на части, прошли, но даже сейчас я уверен, что есть люди, которые не одобряют какие-то мои действия. Но это не столь важно. Важно, что они сидят тише воды ниже травы и выполняют свои обязанности. Так же, как это делал Такэси. Ты даже не солгал, когда сказал ему, что он хорош в своей работе. У Хироцу-сана есть досье на всех его подчинённых, и о Такэси только положительные характеристики. Он один из самых сильных среди Чёрных Ящериц, неопытный, но ответственный и верный, — Огай сделал ударение на последнем слове. — Верность, Дазай, это не значит полное согласие с действиями командующего. Верность это когда человек остаётся на твоей стороне, даже если в чём-то не согласен с тобой. Да, Такэси стоило следить за языком, когда он говорит о ком-то, кто выше его в иерархии, но наказание, которое ты ему устроил, было слишком жестоко. Осаму фыркнул: — Откуда вы знаете, что он не хотел переметнуться? По его наглой роже- — Хироцу-сан знает, на что способны его люди. Больше, чем ты, Осаму, — жёстко отрезает Мори. Дазай поджимает губы. — Ты ничего не добился, только укоренил его отвратительное мнение о тебе, уничтожив какие-либо зачатки уважения. А без уважения твоя власть будет шаткой. Настанет день, когда ты займёшь моё место... — Ага, лет через тридцать, — хмыкает Осаму. — Я позабочусь, чтоб этой передачи власти не состоялось ещё очень долго. Знаете, Мори-сан, горы документации не входят в список моих любимых занятий. Мори пару секунд смотрит на Дазая мягким снисходительным взглядом, а потом качает головой. — Но всё же это неизбежно. И поэтому ты должен запомнить то, что я сказал тебе сегодня, и постараться не совершать ту же ошибку. — Вы сказали, что не требуете от меня того, на что я не способен, — ехидно подмечает Дазай. — Так и есть. Осаму чувствует замешательство и ещë что-то, жгущее под тремя разорванными слоями кожи. Мори снимает перчатки, кладёт их на перила балкона и берёт его лицо в свои руки. Внимательно разглядывает результаты своего препарирования. — Ты способен на гораздо большее, чем идти на поводу у своих больных фантазий. Кожа ещё теплее, чем ткань перчаток. Осаму мгновенно бросает из холода в жар, а потом снова в холод, когда Мори делает последний надрез: — Утром, не позже десяти, я проведу экстренное совещание исполнительного комитета, так что тебе сегодня надо выспаться. Две таблетки снотворного лежат на столе на кухне, выпей их сейчас и ляг, — Огай убирает одну руку с щеки Осаму и кладёт на макушку, поглаживая. — Спокойной ночи, оленёнок. — Спокойной ночи, — шепчет в ответ Дазай и, медленно отстраняясь от режуще-лечущих рук, идёт пить таблетки. Лимит сил на непокорность сегодня исчерпан. *** На совещании Мори, послушав всех исполнителей по очереди, принимает решение не церемониться больше с бандой, отправляя огромную группу силовиков во главе с Чуей провести полную зачистку. Давненько исполнительный комитет не слышал этого приказа. Года так два. Но все понимают, что идея решения вопроса малой кровью больше не актуальна. Все понимают, почему. Никто Дазаю и слова не говорит. Никто даже не косится на него во время собрания. Разве что Чуя, когда они вместе выходят из кабинета Мори, хмурясь, бросает ему, что он сегодня какой-то странно тихий, и шагает прочь, видимо, готовиться к предстоящей бойне. Зачистка завершается довольно быстро и успешно. От Чуи этого и следовало ожидать, с его-то яростным подходом к делу. Дазай после встречается с заклятым напарником в баре, заказывая ему его любимое вино. Чуя с благодарностью принимает бокал, шутя про компенсацию за неожиданно свалившуюся на него работу. Осаму как всегда язвит в ответ, чувствуя, как на лице расползается привычная ухмылка. Подчинённых Дазай больше не пытает — зашивать три слоя кожи очень муторно.