Прости, Чэн Сяоши…

Напряжение — чувство, следующее за Лу Гуаном последние несколько лет. Временная линия меняется в хаотичных местах, не поддается объяснению и контролю, он всегда должен быть собран, чтобы пресечь попытки преждевременного убийства Чэн Сяоши. Ключевое событие не произошло? Неважно. В этом Лу Гуан убедился еще в прошлый раз, когда самый дорогой ему человек получил пулю в висок, возвращаясь в фотоателье поздно вечером. Страх, вязкий, словно трясина — ощущение, с которым он пытается уживаться. С каждой попыткой изменить прошлое взгляд теряет ясность, а круги под глазами становятся темнее. Лу Гуан не помнит, когда в последний раз высыпался, а уж улыбнуться его не может заставить никто… Хотя, нет. Единственная причина, по которой уголки его губ могут приподняться, мирно сопела с нижней полки двухъярусной кровати, освещаемой лунным светом.  Лу Гуан сидел в тени комнаты, оперевшись локтями на письменный стол, и в очередной раз прокручивал в голове события, свидетелем которых становился не один раз. Его смерть. Ощущение беспомощности и отчаяния липкими, грязными щупальцами пыталось затянуть обратно, в омут кошмара, от которого мужчина и проснулся. Тяжело вздохнув, Лу Гуан встал, аккуратно задвинув стул, и тихой поступью приблизился к кровати Чэн Сяоши. Присел рядом.  Дыхание напротив странно успокаивало, казалось, только оно могло подарить душевное равновесие и привести мысли в порядок, хотя бы ненадолго. Лу Гуан вгляделся в лицо Чэн Сяоши, которого до боли в сердце захотелось коснуться. Осторожно, чтобы не потревожить спящего, он приложил ладонь к щеке, и, погладив большим пальцем, очертил линию скулы, поднимаясь выше, убирая мешающие пряди. К сожалению, это было всё, что Лу Гуан мог себе позволить.  Любовь — это сложно, а неразделенная любовь — невыносимо. Молодой человек запрещал себе думать о том, что было бы во много раз спокойнее, если бы Чэн Сяоши спал рядом, обнимал его и бурчал на ухо что-то нечленораздельное. Если бы Лу Гуан мог чувствовать тепло его тела с утра до ночи: касаться, пересчитывать родинки, целовать. Слушать дыхание. Но это непозволительная роскошь, о которой он может лишь грезить по ночам, отмахиваясь от подступающего роя невеселых мыслей. Лу Гуан напрягся, возвращаясь к реальности. Стало тошно от реакции собственного тела: постоянное напряжение и мысли о Чэн Сяоши вылились в возбуждение, которое нарастало с каждой секундой, проведенной рядом с ним. Молодой человек попытался взять эмоции под контроль и встать, но в этот момент его руку накрыла чужая. От неожиданности Лу Гуан вздрогнул и молниеносно поднял голову: спит, просто ворочается. Проследив взглядом за рукой спящего, он тупо уставился на развернувшуюся картину. Прикосновение, хоть и случайное, неподобающие мысли, спящий в паре десятков сантиметров Чэн Сяоши… В голове что-то щелкнуло, остатки самообладания исчезли, и, отпустив моральные принципы, Лу Гуан потянулся к резинке пижамных штанов.  Как в бреду, он прикоснулся к себе: из груди вырвался рваный вздох, а рука, лежащая под ладонью Чэн Сяоши, сжалась в кулак. Лу Гуан прикрыл глаза и опустил голову на матрас, уткнувшись лицом в простынь. Когда он перестал видеть происходящее, движения стали более смелыми. Лу Гуан представлял, что это делает Чэн Сяоши: неумелыми движениями проходится по всей длине, большим пальцем массирует выше и смотрит… с щемящей нежностью, смешанной с вожделением. Голова онемела, по спине пробежали мурашки. Стоны глушил матрас, тихие хлюпающие звуки наполняли пространство у кровати, где он позорно прикасался к себе, сидя на коленях. Из-за нехватки воздуха дыхание стало тяжелым, и Лу Гуан повернул голову к Чэн Сяоши, плотно смежив губы и широко раскрыв глаза, чтобы достичь кульминации, воочию наблюдая за самым дорогим человеком в его жизни. Человеком, ради которого он столько раз возвращался в прошлое, не жалея сил.  Хватило нескольких размашистых движений, чтобы Лу Гуан, прикусив губу и рефлекторно сжав ладонь Чэн Сяоши, излился. Несколько долгих секунд он ничего не видел и не слышал, пребывая в полуобморачном состоянии: тело полностью расслабилось, а в голове было пусто. Осознание пришло не сразу, но, когда Лу Гуан понял, чем занимался прямо у постели спящего Чэн Сяоши, почувствовал отвращение. К порочным желаниям, у которых пошел на поводу, к себе, практически надругавшемуся над телом лучшего друга. Стало горько и невыносимо тяжело. Чувство вины снедало изнутри, а он всё так же сидел у кровати, не в силах пошевелиться. По щеке скатилась одинокая слезинка, и тишину нарушило едва слышное «прости, Чэн Сяоши…»