Не отвлекай

Айзава сидит в кабинете, склонившись над учебными материалами. На столе — схема, показывающая, как обойти врага в замкнутом пространстве. Графики, стрелки, расчёты. Всё логично, всё профессионально, всё так, как должно быть. Он сам их составлял. А напротив, с другой стороны стола, на стуле верхом сидит Шинсо. Он заглянул «буквально на минуту», но разговор затянулся, и вот уже полчаса он раскачивается на этом чёртовом стуле, грудью упираясь в спинку, балансируя одними бёдрами в медленном, ленивом ритме. Айзава делает вид, что сосредоточен. Время от времени он опускает взгляд в бумаги, читает выведенные на полях комментарии, даже пробует анализировать схему, но его внимание ускользает. Мысли размываются, вязнут в этом движении. Почему он так сел? Зачем? Это ничего не значит. Обычная поза, обычная привычка. Многие так сидят. Но для Айзавы — это пытка. Бёдра Шинсо смещаются вперёд, потом назад. Едва заметное движение, но оно есть. Оно повторяется. Оно гипнотизирует. Айзава замечает, как форма натянулась на бедрах Шинсо, подчёркивая рельеф мышц, как это положение делает их особенно заметными. Тело, ещё недавно худощавое, вытянутое, без чётких очертаний, стало сильным, крепким, поджарым. Широкие плечи, прямая спина, уверенная походка — он так вырос. Айзава слишком хорошо знает, сколько часов тренировок, сколько повторений, сколько падений и подъёмов стоит за этим. Он сам его таким сделал. И теперь смотрит. И не может не смотреть. Он должен сосредоточиться на учебном материале. Но бёдра. Но плечи. Но проклятая жара в кабинете. Шинсо в очередной раз медленно толкает тело вперёд, тянется рукой к схеме, пальцы лениво скользят по бумаге. — Сенсей, а что, если враг заметит, как мы двигаемся? Как лучше с этим справиться? Айзава открывает рот, чтобы ответить, и первые слова даже выходят из него: — В таком случае, надо попытаться обойти противника с фланга и… И он запинается. Потому что снова отвлекается. Он отвлекается не только на бёдра. Рука Шинсо двигается по бумаге, длинные пальцы скользят по линии стрелки, и Айзава ловит себя на том, что смотрит. Слишком пристально. Слишком жадно. Ты сам их сделал такими ловкими. Ты учил его хвататься, тянуть, держать… контролировать. Пальцы напрягаются, и по кисти проступают жилки. Шинсо убирает руку, задумчиво теребит ворот рубашки, чуть оттягивает его, открывая ключицу. Влажная кожа светится в косых лучах солнца, а под тонкой кожей пульсирует голубоватая вена, трепещет быстро-быстро, будто выдаёт то, чего Шинсо не показывает. Сам он выглядит расслабленным, но его пульс ускорен. Айзава смотрит на эту вену. Ему хочется провести по ней языком, хочется наклониться, прижаться ртом к этой шее, пробовать, чувствовать, глубоко вдохнуть его запах. Как он пахнет? Наверное, чем-то терпким и вкусным, с примесью соли и пота, с жаром, что исходит от его тела. Его язык бы прошёл по этой коже, влажно и жадно, оставляя след, и он бы чувствовал, как Шинсо дышит быстрее, как сильные пальцы сжимаются на его затылке, путаются в волосах. Ох, сука, ты рехнулся. — Жарко, — голос Шинсо ленивый и растянутый, он сам не ощущает, как этим голосом проникает прямо в мозг Айзавы, обволакивает его, подчиняет, разрушает контроль. Шинсо чуть машет рукой, будто отмахивается от ещё горячего сентябрьского солнца, что настойчиво лезет сквозь огромные окна академии, и снова смотрит в бумаги. Как будто не замечает, как взгляд Айзавы цепляется за кожу, за каждую каплю пота, за этот проклятый сантиметр, что вдруг обнажился. — Жарко… — снова медленно проговаривает он, лениво и издевательски. — Продолжим, сенсей? Айзава застывает. Жарко? Это бессовестно горячо. Потому что в его голове он давно продолжил. Он уже всё представил, каждую чёртову деталь. Что бы было, если бы Шинсо сидел так же, но не на стуле. Если бы его бёдра плотно сжимали его с двух сторон. Если бы его пальцы скользили не по бумаге, а по его телу, грубо, твёрдо, уверенно, находя каждую чувствительную точку, заставляя его дрожать. Если бы его рот опускался к нему, к шее, к ключице, к плечу, горячее дыхание обжигало бы кожу, а язык оставлял влажный след. Если бы он двигался, медленно, глубоко, мучительно, и его голос звучал бы не так официально, а низко и хрипло, срываясь прямо в ухо, так, что у него не осталось бы шансов сопротивляться. Как же это… — Блядь, не отвлекай. Айзава слышит свой собственный голос. И понимает, что он только что это сказал. Вслух. Ох, блядь. Его голос такой разбитый. Не сдержанный, не отстранённый, не твёрдый и уверенный, каким он должен быть. Он звучал слишком честно. Слишком отчаянно. Слова ещё висят в воздухе, медленно оседая в этой тягучей, удушающей тишине. Шота чувствует, как они отдаются в голове отголосками, как осознание приходит не сразу, а медленно, с задержкой, как будто разум пытается защитить его от удара, который всё равно неизбежен. Он моргает, но мир будто стал липким, медленным, тянущимся, и ему кажется, что эта секунда длится бесконечно. Шинсо поднимает на него глаза. Сначала — лёгкое удивление. За которое Шоте нужно было бы зацепиться, ухватиться, использовать его как шанс, сказать что-то, перевести разговор в сторону, сделать вид, что ничего не произошло. Но он не успевает. Потому что удивление тает, исчезает без следа. А потом… Потом взгляд, от которого Айзаве только хуже. Не недоумение. Не «мой препод странный». Нет. Шинсо смотрит так, будто он знает. Знает каждую его незаконную мысль. Этот взгляд затягивает его, давит, не даёт дышать. Шота чувствует, как ледяной холод пробегает вдоль позвоночника, но внутри всё равно пульсирует огонь, тяжёлый, мучительный, нестерпимо горячий. Нужно что-то сказать, пока этот взгляд не раздавил его окончательно, пока молчание не вытянуло из него все силы, пока он ещё может сделать хоть что-то, чтобы выправить ситуацию. Но язык ватный и непослушный. Шинсо не отводит глаз. Айзава застрял в этой минуте. В этом взгляде. В этом молчаливом, безошибочном осознании, которое растекается по телу. Шинсо знает. Он знает, что происходит в его голове. Он знает, чего он хочет. Жар накатывает сильнее. Каждая мышца напрягается, становится жёсткой, словно стянута невидимой лентой. Дыхание сбивается, но он тут же заставляет себя вдохнуть, выпрямиться, собраться, сказать хоть что-то, вырваться из этой ловушки. — Я… Я про схему. Какая нелепая отмазка. Голос Шоты хриплый и глухой. Слова выходят натянуто, слишком неровно и слабо. Жалкая попытка сохранить лицо и убедить себя, что он ещё что-то контролирует. Но Шинсо улыбается. Медленно, едва заметно, даже невинно. И внутри Айзавы все проваливается в пустоту. Шинсо точно знает. Шота чувствует, как жар стягивает его со всех сторон, как влажная, душная, сентябрьская жара становится невыносимой, но это не та температура, которую можно сбить парацетамолом. Это внутри. Это в нём. Шинсо знает. Или хуже. Запоздалая, мучительная мысль вспыхивает в сознании: может, он заставил его это сказать? Может, он использовал свой контроль разума, чтобы вытянуть эти слова наружу? С его причудой… с этим голосом, который способен подчинять… какова вероятность, что он теперь может делать больше? Какова вероятность, что он способен считывать мысли? Желания? Если это так… Айзаве конец. Ему нужно выбросить это из головы, сжечь к чертям, убежать, спрятаться в завалах работы, в бесконечных заданиях, в привычной, строгой дисциплине, где таким мыслям не место. Он с силой выдыхает, проводит рукой по лицу, стирая липкий жар со лба, и пытается вбить себе в голову, что ему просто показалось. Это совпадение. Иллюзия. Проекция его собственного перегрева на чужой взгляд. Шинсо не может знать. Не должен знать. Он убеждает себя, что всё это — его собственная паранойя. В коридоре звонит звонок. Этот звук — резкий, громкий, живой, настоящий, тянет его обратно в реальность, вытаскивает из вязкого жара в голове. Он хватает эту тоненькую ниточку здравого смысла, цепляется за неё, чтобы окончательно сбросить наваждение. — Тебе пора на урок, Хитоши. Но Шинсо не двигается. — Всё в порядке, сенсей. Я могу быть… с вами. От этих слов Айзаве совсем не лучше. Быть с ним? Дыхание снова срывается, сердце глухо ударяет в рёбра, и он больше не уверен, что сможет выдержать Шинсо ещё одну минуту в этом кабинете. — Иди, Шинсо. Мне нужно… к директору. Какой, блядь, директор? Мысль вспыхивает в голове сразу же, как только слова слетают с губ. Директор уходит домой в два, это знают все, и Шинсо знает тоже. Но он не может придумать ничего лучше, чем эта жалкая попытка выдворить ученика за дверь. Он просто выбрасывает первое, что приходит в голову. Шинсо двигается не сразу. Он не подрывается с места, не кивает понимающе, не выходит из кабинета с поклоном, как должно было бы быть. Он медленно встаёт. И тянется. Спокойно, лениво, неторопливо, без тени смущения или спешки. Он делает это так, будто просто хочет размять мышцы, но Айзава чувствует, как с каждой секундой ему становится все более дурно. Он не должен смотреть. Не должен ловить взглядом, как напрягаются мышцы, как чуть откидывается назад голова, как рубашка натягивается на груди, очерчивая каждый рельеф. Он не должен думать об этом. Особенно после того, как только что прокололся. Но это уже не в его власти. — Вы такие упражнения мне дали, сенсей… — голос Шинсо становиться чуть ниже. — Я прям чувствую все свои мышцы. Может, ещё что-то похожее дадите? Это мог бы быть невинный вопрос. Любой другой человек воспринял бы его так. Но не Айзава. Шота моргает, на секунду теряясь. Шинсо стоит перед ним — высокий, крепкий, уверенный. Больше не мальчишка. Мужчина. Он становится лучше с каждым днём, и Айзава видит это слишком отчётливо. Он не знает, куда девать глаза. Но отводить их — не может. Он чувствует себя пойманным. — Я подумаю, — бросает Шота хрипло. Подумает он... Блядь, ты уже сегодня надумал на месяц дрочки вперёд, Шота. — Правда? Спасибо, сенсей. Шинсо улыбается, разворачивается, уходит, но не торопится. И даже сейчас Айзава не находит в себе сил оторвать взгляд. От широких плеч под тонкой тканью формы. От линии спины, от уверенного, плавного движения, в котором нет ни тени скованности. От бёдер, от того, как они двигаются, как чётко перекатываются мышцы, как проклятая форма сидит на нём слишком хорошо. Просто отупело смотрит ему вслед, готовясь нырнуть в самую жёсткую учительскую рутину — переписывание годового учебного плана и рассмотрение заявок от родителей. Но в последний момент Шинсо оборачивается и снова ловит взгляд Айзавы на себе. Все установки и уговоры, которые Шота давал сам себе минуту назад — рушатся. Айзава опять уверен: Шинсо всё знает. Читает его как открытую книгу. Он спалился окончательно. Шинсо улыбается шире. — До скорой встречи, сенсей. Дверь закрывается. Шаги в коридоре постепенно удаляются и наконец стихают. И только тогда Айзава резко встаёт и бежит. Но не к директору. В ближайшую уборную, к умывальнику с ледяной водой. Холодная вода обрушивается на лицо, скользит по волосам, по шее, по воротнику, промачивает ткань. Он вжимается ладонями в раковину, закрывает глаза. Он всё ещё чувствует присутствие Шинсо. Всё ещё ощущает этот взгляд, жгущий кожу, заставляющий щеки пылать. Сука. Вода стекает с носа, капает с подбородка, оседает в раковине тяжёлыми каплями, а он не отрывается от своего отражения в зеркале, пытаясь найти там что угодно, кроме пульсирующего жара, который не уходит, несмотря на холод. Несмотря на попытки встряхнуться, забыть, выбросить из головы последние минуты. Он наклоняется, зачерпывает ещё горсть воды, плескает в лицо, чувствует, как капли разлетаются, попадают на воротник, стекают по позвоночнику, оставляя за собой ледяные дорожки. Но даже это не даёт нужного эффекта. Не отрезвляет. Не охлаждает. Не возвращает в реальность. Очнись, придурок. Просто ученик. Просто разговор. Айзава прикусывает губу, пытаясь не думать, стараясь вернуть себя обратно туда, где всё логично, где он — учитель, а Шинсо — просто его ученик. Где он не должен позволять себе ничего. Где в конце концов нет этого удушающего жара, засевшего внутри, который с каждой секундой становится только хуже. Но тело его не слушается. В висках всё ещё звучит его голос — хриплый, растянутый, чуть ленивый. Всё ещё стоит перед глазами ключица, которая проступила, когда он лениво дёрнул воротник рубашки. Как будто и правда просто от жары. Просто случайное движение. Просто… — Сукин ты сын, достал, — выдавливает Шота сквозь зубы, как будто ругательства помогут вытравить мысли. Он раздражённо выдыхает, сильнее стискивает пальцы на краях раковины, заставляет себя вдохнуть, выдохнуть, повторить ещё раз. Медленно, размеренно, вернуть контроль, напомнить себе, кто он и что здесь делает. Но когда он поднимает голову и смотрит в зеркало, собираясь увидеть там свой взгляд — злой, отрезвевший, холодный — он замирает. Потому что в отражении, за его спиной, стоит Шинсо. Его не должно здесь быть. Айзава не слышал шагов. Не слышал, как открылась дверь. Не заметил его присутствия. Шинсо… Он что, следил за ним? От этой мысли внутри всё сжимается, потому что он и без того чувствует себя пойманным, скованным, запертым в бело-голубом плену школьного туалета. Вода стекает по вискам, но он больше не чувствует ее холода, не чувствует ничего, кроме медленного осознания, что он окончательно попал. Шинсо не уходит. Не отводит взгляда. Наоборот, медленно наклоняет голову чуть вбок, будто рассматривает его, будто изучает, будто интересуется чем-то глубже, чем просто тем, почему сенсей срывается с места и обливается ледяной водой после пары обычных фраз. И снова этот взгляд. Слишком понимающий и тягучий. Ох, блядь. Айзава медленно выпрямляется, но не оборачивается, просто продолжает смотреть в зеркало, но даже так он чувствует, как этот тяжёлый взгляд скользит по его спине, давит, будто проникает под кожу. Внутри что-то сжимается, жар разрастается, несмотря на воду, несмотря на капли на коже, несмотря на холод, который он так отчаянно пытался почувствовать, но который ни на секунду не приглушил того, что засело глубже. Если Шинсо сейчас скажет хоть слово — ему конец. Но он молчит. В отражении перед ним видны двое: он сам — с мокрыми волосами, с напряжённой осанкой, со взглядом, в котором смешались раздражение, усталость, отчаянная попытка взять себя в руки, и за его спиной — Шинсо. Выше, шире в плечах, его тень ложится на Айзаву, заполняя собой пространство. Теперь это так заметно. Как сильно он вырос. Как чётко обозначилась разница. Как эта разница вдруг стала значимой. Айзава видит, как Шинсо медленно двигается, его руки коротко рвут бумажное полотенце, разворачивают его, и этот звук — сухой, негромкий, почти незначительный — вдруг становится единственным, что он слышит. Он не отводит взгляда. Он видит всё. Как Шинсо приближается, как неторопливо подносит полотенце к его лицу, как легко касается щеки через тонкий слой бумаги, как медленно, осторожно и заботливо промокает капли. От подбородка к виску. От виска — вниз, к шее. Он чувствует это каждой клеткой кожи, потому что даже через бумагу, через тонкую преграду, это касание всё равно ощущается. Он чувствует жар, исходящий от этих пальцев. Айзава не может пошевелиться, он замирает, судорожно сжав пальцы на краю раковины. Это причуда Шинсо или это он сам застрял во времени и пространстве? Шинсо не отрывает взгляда, смотрит долго и внимательно, как будто изучает, как далеко можно зайти. Как будто предупреждает. Наконец пытка прекращается. Шинсо медленно отступает, сминая бумагу в ладони, и оставляет его наедине с собой. Дверь закрывается, и только тогда Айзава разжимает пальцы.

***

Шота не помнит, как добрался домой. Не помнит, чем занимался остаток дня в Академии. Он помнит только, как закрывал за собой дверь, как скидывал с тела геройскую одежду и проходил вглубь квартиры, но ничего из этого не было осознанным. Всё происходило на автомате, потому что голова гудела, тело ломило от усталости, но вместе с этим под кожей по-прежнему пульсировало что-то другое, что-то гораздо хуже, что-то, от чего он не мог избавиться. Он устал. Был чертовски измотан. Он прошел к дивану и провалился в черную пропасть, надеясь получить облегчение от сна. Если бы это только было возможным. Айзава не сразу понимает, что спит. Слишком реально ощущается тяжесть, которая накрывает его сверху, горячее дыхание касается шеи, сильные руки скользят по коже и глубоко вдавливают его в матрас. Он чувствует каждый сантиметр чужого тела, каждое движение, от которого его мышцы напрягаются, а дыхание срывается, принимая, впуская глубже. Хитоши. Айзава стонет его имя. Глухо, низко, жарко, срывающимся на выдохе голосом, так, как никогда не позволял себе в реальности. Потому что во сне он не сдерживается. Во сне он позволяет себе всё. Во сне он не преподаёт, не анализирует, не думает о последствиях. Во сне он просто хочет. И его хотят в ответ. Он чувствует как сильно. Как руки жадно хватают его за талию, удерживают, направляют, как пальцы сжимают кожу с силой, с контролем, который Айзава сам же и привил. Ты сам его так научил. Ты сам сделал его сильным, уверенным, способным подмять, удержать, взять, забрать. Ты сам его таким вылепил. И теперь он тебя трахает. Глубоко. Твёрдо. Без торопливости, без суеты, но с тяжёлым, выжигающим каждый нерв, каждую мышцу, каждую клетку тела ритмом. Айзава разваливается под этим ритмом. Расслабляется. Раскрывается. Позволяет. Просит. — Ещё… Хрипло, потеряно, с надрывом в голосе. Он хочет больше. Ему мало. Шинсо сжимает его крепче, бедра сталкиваются сильнее, он забирает его глубже, доводит до самого края, до полного провала в это ощущение, в этот жар, в эту точку, где не осталось ничего, кроме того, что происходит сейчас. Шота никогда так не хотел. За всю жизнь, за все мимолётные, бессмысленные связи, никогда он не чувствовал, что ему это так нужно. Никогда не хотел, чтобы его взяли так. Только Шинсо. Только он. — Не останавливайся… Глухо. Вгрызаясь в простыню, выгибаясь в движениях, проваливаясь с головой. И когда он достигает точки невозврата, когда внутри всё сжимается до предела, когда он стонет его имя, захлёбываясь этим моментом, когда грудь судорожно вздымается, а пальцы до боли вонзаются в простыню, он понимает — он кончает в реальности. Не от прикосновений. Не от настоящего секса. Просто от сна. Просто от одного ритма. Просто от мысли, что это Шинсо. Он резко распахивает глаза. Грудь ходит ходуном, ладони всё ещё вжаты в матрас, бёдра сведены в судорожном напряжении. Сердце где-то в горле. Тело дрожит. Пот стекает по вискам. В комнате темно, тихо. Никого нет. Только он сам. И влажная липкость на животе. Он тяжело выдыхает. Тишина ночи обнажает страшное осознание: как бы он не бежал, сколько бы не прятался и не отрицал – он уже сдался. Само тело Шоты кричит об этом. Сука. Блядский Шинсо. Эти месяцы до выпускного будут адом.