Свидание поэта и царя

— Его Императорское Величество изволили отойти ко сну, — говорит слуга, и Пушкину хочется закричать: он прождал в приёмной несколько часов, чтобы царь просто закончил все свои дела, если они у него вообще были, и лег спать? Он издевается? Да какие тут вопросы, он издевается! — но тут слуга ровным голосом продолжает: — И просили вас к себе. Пушкин удивлённо и устало хлопает глазами. — Прошу прощения? Вместо ответа слуга делает жест, который можно трактовать только как "Следуйте за мной". Пушкин вынужден подчиниться и с возрастающим недоумением ступить в царскую опочивальню, когда уже другой слуга недвусмысленно распахивает перед ним дверь. Дверь позади захлопывается. Пушкин остается один в огромной комнате, наполненной пространством: потолок уходит высоко вверх, теряясь в полутьме (свечи не дают достаточно света), пол покрывает резной паркет, только у кровати, что стоит у стены, лежит ковер. Кровать неожиданно узкая и простая для самого императора, и среди прочего великолепия она выглядит слегка нелепо — тем более что из прочей мебели здесь лишь комод, пара низких шкафчиков да несколько стульев. Прямо напротив — два высоких окна в пол, служащих одновременно и дверьми на балкон. Пушкину не то чтобы не любопытно оглядеться, всё-таки не каждый день бываешь в царских покоях, но что насчет их владельца? Впрочем, тот не заставляет себя долго ждать: слышится звук шагов, открывается еще одна дверь сбоку, которую Пушкин не сразу заметил и которая судя по всему ведет в смежную уборную, и оттуда выходит камердинер, а за ним и сам Николай. Камердинер коротко кланяется императору и покидает комнату, а Пушкин, уже было открывший рот, чтобы со всем присущим ему остроумием прокомментировать странное ночное приглашение, тут же со стуком его захлопывает, потому что вид Николая в одних панталонах мгновенно вышибает из головы всё остроумие. Взгляд Пушкина против его воли прикипает к выдающимся ключицам, в восхищении обводит широкие плечи, на которых еще поблёскивают капельки воды: император принимал ванну, — скользит к узкой, почти изящной талии и ещё ниже, где разыгравшееся воображение дорисовывает под тканью дорожку светлых волос... Из любования его вырывает насмешливое покашливание. Пушкин испуганно — нечастое для него чувство — вскидывает глаза на императора. — Ваше Императорское Величество, — приветствует наконец он с учтивым поклоном. — Давайте сегодня без формальностей, — отмахивается Николай, и Пушкину приходится прикусить язык, чтобы не ляпнуть что-то вроде: "Вижу, что без формальностей". — Николай Павлович, — вместо этого исправляется он, на что тот удовлетворённо кивает, — чем обязан такому... позднему приглашению? — Разве вы полдня сидели в приемной не для того, чтобы увидеть меня? — Николай поднимает уголки губ в позабавленной улыбке и опускается на край кровати. И не поспоришь. Однако Пушкин "полдня сидел в приемной" скорее из упрямства, чем действительно надеясь попасть на прием. И уж тем более он не ожидал, что этот прием пройдет в личных покоях Его Императорского Величества — то есть, тьфу ты, Николая Павловича, — где, кроме самой сбивающей с толку обстановки, будет еще присутствовать отвлекающий фактор в виде его практической наготы... — Я могу прийти и в другой день, — не слишком вежливо вырывается у него. — Если... если так будет угодно Вашему Величеству. — Ну уж нет, Александр Сергеевич, — тянет Николай несколько насмешливо. — Я и так, будем честны, игнорировал ваши визиты слишком долго. К тому же, признаюсь, сегодня мне приятна ваша компания. Так что кончайте топтаться на месте: возьмите уже стул. И положите куда-нибудь свою несчастную шляпу; у нее износятся поля, если вы продолжите вертеть ее в руках. Пушкин и сам не осознавал, что вымещает внутреннее напряжение на несчастной шляпе; он несколько пристыженно останавливается, кладет ее на комод, пододвигает стул к кровати, скидывает с плеч и вешает на спинку фрак и — выбора не остается — садится. Слишком близко. Николай, откинувшись на подушки, окидывает его взглядом, значение которого Пушкин не берется разгадать. Невпопад он вдруг вспоминает, что иные девушки под влиянием этого взора падали в обморок, не в силах выдержать такой красоты. Сейчас он ничем не лучше этих девушек, что наверняка можно прочесть по его лицу, и ни к чему хорошему это привести не может. Николай первым нарушает тишину: — Я читал ваши новые вещи, — делится он, и Пушкин внутренне подбирается: ради этого он собственно изначально и пришёл. — В этот раз не нашёл ничего криминального — браво. — Николай снова улыбается своей кошачьей улыбкой. — Стихи особенно занятны... Одно стихотворение даже посвящено мне, не правда ли? — Не столько посвящено, сколько обращается... — Как же там у вас было? — не слушает его Николай. — "Семейным сходством будь же горд, во всем будь пращуру подобен"... Кстати, почему на ты? Не счесть ли это за непочтение к своему царю? — Там же... Там рифма по-другому не ложилась... — пытается оправдаться Пушкин, у которого по лбу уже катится холодный пот, но Николай смеется: — Не бойтесь, Александр Сергеевич. Я бы ни за что не лишил вас вашего любимого ямба. И мне приятно сравнение с самим Петром Великим. Я рад, что вы возлагаете большие надежды на мое правление. И снова смотрит прямо в душу. Пушкин чувствует себя так, будто минут двадцать без перерыва катался на карусели. — А я рад, что вам понравилось, — отвечает он. — Сказать по правде, в обществе это стихотворение было принято куда хуже. Якобы переменой в моих политических взглядах недовольны. Стали говорить, что я... — Он осекается, осознавая, что кое-что лучше не высказывать вслух, однако Николай понимающе продолжает за него тихим, обманчиво спокойным тоном: — Что вы лижете задницу императору. Пушкин от неожиданности вздрагивает и под пристальным взором чувствует, как щеки предательски начинают гореть. На светлой коже Николая пляшут отблески свечи, а в глазах ясно читается намек на неоднозначность ситуации. Пушкин прокашливается, прежде чем ответить. — Кажется, формулировка была примерно такая. Николай кивает. — До меня тоже доходят слухи, хоть я и часто запираюсь во дворце или днями пропадаю на смотрах... — Он наклоняется вперед, опасно близко, и сощуривается. Почти шепчет: — Если вы хотите избавить общество от злых языков, вам стоит лишь назвать имена или намекнуть... Пушкин сглатывает, не отрывая взгляда от глаз напротив, и качает головой: — Не хочу опускаться до доносов. — Принципы? — Да. И еще, — он опускает взгляд на чужие губы и продолжает хрипло: — возможно, они не так далеки от правды. Дерзость — но страшно всего секунду; Николай тянет Пушкина к себе на постель и довольно усмехается в долгожданный поцелуй: его маленькая игра удалась. Пушкина упрашивать не приходится: он отвечает и вскоре перехватывает инициативу, целуя напористей, проверяя границы дозволенного. В ответ Николай сильнее зарывается руками в его непослушные кудри, и Пушкин считывает эту реакцию как одобрение. Он перемещается поцелуями на шею, руками исследуя тело императора: плечи, ключицы, грудь с редкими светлыми волосками, чувствительные — судя по звукам, вырывающимся из горла Николая, — соски. Он только тихо просит не оставлять следов, а в остальном передает контроль Пушкину, который чувствует прилив возбуждения при виде такого податливого и открытого его касаниям царя. Тот, однако, тоже времени не теряет: тонкие пальцы тянутся к пуговицам жилета, расстегивают его. Пушкин срывает с шеи галстук, на завязывание которого у него утром ушел час, нетерпеливо поводит плечами, сбрасывая с них жилет, и тут же стягивает через голову рубашку. В награду он получает довольный взгляд и нежные прикосновения на коже. Сначала он вздрагивает от холода чужих пальцев, но вскоре они согреваются и согревают его в ответ. Отрываясь от шеи Николая, Пушкин ловит его губы, сжимает тонкую талию; его рука несколько робко переползает на бедро: он не привык медлить, но сейчас не знает, как много ему дозволено. Николай словно чувствует это и прерывает поцелуй, чтобы нетерпеливо прошептать: — Смелее, Пушкин, я не сломаюсь. Тот нервно усмехается и проводит рукой выше, накрывая ладонью его член, вдмымающий ткань штанов, и слегка сжимая. Николай, будто не ожидавший, что Пушкин сразу же последует его словам, шумно выдыхает, опускает голову: его ресницы трепещут, а свет свечи мягко ложится на его лицо, подчеркивая его румянец. Пушкину от такого вида сносит голову. — И правда "неутомим и тверд", — дразнит он, наклоняясь к самому уху императора, и увереннее двигает рукой по чужому члену, сжимая и поглаживая. Ощущения необычные — но Пушкину, повидавшему в своей постели столько женщин, на удивление нетрудно к ним привыкнуть. В недвусмысленном движении Николай подается бедрами вперед, и Пушкин стягивает с него панталоны. Хочет отбросить в сторону, к своей одежде, но вспоминает о педантичной царской натуре, аккуратно складывает и кладет на стул. В глазах Николая плещутся одновременно смех и возбуждение, и второе побеждает, когда Пушкин в развратном жесте облизывает собственную ладонь и вновь накрывает ей уже ничем неприкрытый член — кожа к коже. Николай красив с головы до ног (кто бы сомневался), и Пушкин, конечно, не художник, но сейчас готов писать с него картины. Ладно, не готов: тогда пришлось бы оторваться от куда более приятного занятия. И он знает, как сделать его еще приятнее. — Перевернитесь, — говорит он, и это звучит больше как приказ, нежели просьба, но Николай лишь по-лисьи щурится: — Зачем? — Хочу претворить все слухи в жизнь, — ухмыляется Пушкин. Румянец Николаю очень идет. Несколько секунд он медлит, раздумывает, закусив губу. Пушкин не торопит, выводя пальцами узоры на внутренней стороне его бедра. У него есть несколько идей и на тот случай, если император откажет, не захочет выставлять себя напоказ. Однако Николай отводит его руку (и свой взгляд) и действительно переворачивается — с его ростом у него это получается на удивление изящно, — встает на колени, опираясь на локти, и утыкается головой в подушку. Пушкин с удовольствием рассматривает открывшийся ему вид и уже набирает в грудь воздуха, чтобы отпустить восхищенный комментарий, но Николай смущенно бормочет: — Если вы продолжите стоять истуканом, я выставлю вас за дверь. Пушкин тихо смеется, но не перечит явному намеку. Он подбирается ближе, оглаживает нежную кожу, целует ямочки на пояснице, медленно спускаясь ниже. Николай с трепетом выдыхает, а когда язык Пушкина наконец добирается до входа и с мягким нажимом проводит снизу вверх, из его груди вырывается низкий тягучий стон. Пушкин не может удержаться и сжимает свой член через одежду. Он не торопится, медленно проводит языком по кругу, снова снизу вверх, нарочито медленно и в этот раз надавливая сильнее. Его ласки тягучи и неторопливы. Николай нетерпеливо стонет, даже не пытаясь сдерживаться — будто знает, как сильно это заводит, — ёрзает на месте, цепляется руками за подушки и простыни — но не поторапливает. Значит, нравится. И Пушкин не против подразнить его подольше. Однако он и сам еле держится, а видеть, как беспомощно прячет горящее лицо в подушке Николай, сразу и прекрасно, и невыносимо. Не отрываясь от своего занятия, Пушкин обхватывает рукой его член, что заставляет Николая задохнуться стоном, и начинает ласкать его: сначала едва ощутимыми касаниями, а потом все быстрее и напористее, пока тот вдруг не затихает, вздрагивая и изливаясь на свежие простыни. Пушкин жадно смотрит на это, впитывая каждую секунду. Он помогает Николаю перевернуться и снова сесть рядом, целует его, в странном порыве нежности гладит большим пальцем по щеке. Как только Николай приходит в себя, на его губах вновь появляется полуозорная, полусмущенная улыбка. Он оглядывает Пушкина, неприкрыто наслаждаясь зрелищем, и вдруг опускается перед ним на колени — прямо на пол — и уверенным жестом расстегивает чужие панталоны. Пушкин застывает, не решаясь двигаться, как будто может случайно Николая спугнуть. Но тот выглядит весьма решительно. Разобравшись наконец со штанами, он бросает последний кокетливый взгляд на Пушкина (тот мог бы кончить только от этого вида) и берет его член в рот. Пушкин издает громкий стон, который тут же эхом разносится по всей комнате, и в ужасе зажимает себе ладонью рот. Он не может определиться, боится ли, что их услышат слуги, или просто готов сгореть под пытливым взглядом из-под ресниц. Николай самодовольно усмехается, не прекращая вытворять своим языком какие-то невообразимые вещи. — Н... Николай Па... — Пушкин стонет, не в силах договорить. Николай останавливается, принимая задумчивый вид, и отстраняется. — Слишком длинно — просто "Коля", — бросает он, не глядя ему в глаза, и с возросшим усердием возвращается к начатому делу. — Чёрт... Коля... — Форма имени звучит слишком интимно, и ее вкус у него на устах вместе с ловкими движениями языка только подталкивает ближе к пику. Хочется запустить руку в кудри Николая, сжать, направить — но Пушкин не решается. Вместо этого он тихо ругается сквозь зубы, вызывая у Николая приглушённый смех, который вибрацией прокатывается по его члену и мурашками бежит дальше по телу, добираясь до сердца. Оно готово выпрыгнуть из груди, и на выдохе Пушкин шепчет, сжимая позади себя простынь: — Ни... Коля, я... уже скоро... Тот несколько секунд никак не реагирует, подводя его к с самому краю, потом выпускает его член изо рта, напоследок еще раз облизывая головку, и резко встает. Рукой он замещает язык, двигает ей быстро и напористо, а сам властно целует Пушкина и другой рукой зарывается в его кудри. От прежней мягкости ни следа, и этот контраст становится последней каплей. Пушкин беспомощно цепляется за Николая и с его именем на устах изливается — прямо на дорогой ковер, но это их обоих сейчас волнует меньше всего. Николай замедляет движения рукой и прекращает только тогда, когда Пушкин окончательно обмякает в его объятиях. У того в голове приятный звон. Он выдыхает и в порыве какой-то странной нежности утыкается лбом в чужое плечо — в его оправдание стоит сказать, что в такое плечо грех не уткнуться, тем более сейчас совсем не понятно, повторится ли что-то подобное. Пушкину хочется верить, что повторится, и если бы он сказал это себе из прошлого (далеко не надо ходить, буквально час назад), то тот Пушкин порядком удивился бы. Дыхание постепенно выравнивается, реальность потихоньку вползает в разум, пусть и вместе с тягучей сонливостью. Пушкин уже хочет отстраниться, чтобы не испытывать судьбу и дальше, но Николай аккуратно кладет руку ему на плечи, поглаживает тыльной стороной ладони — внутренняя все еще... Н-да. Пушкина почему-то снова одолевает смущение (просто неприличное количество новых эмоций за день!), хотя казалось бы, поздновато уже, и он тихо фыркает от абсурдности своих мыслей. — Поделитесь, что же вы нашли забавным, — тихо вопрошает Николай, в его голосе слышна довольная улыбка. — Неважно, Николай Павлович. — Тот молчит, и Пушкин решает, что пора бы снова становиться собой. — Или лучше сказать "неважно, Коля"? — Не наглейте, Пушкин. — Простите, Ваше Величество. — Прощаю, Саша. Потом Николай намекает, что Пушкин может остаться, и тот остается — конечно, разумеется, он остается. Узкая кровать всё-таки оказывается достаточно широкой для двоих, особенно если эти двое слипаются вместе и не разлипаются до самого утра. В ближайшие дни царю во время обеда доставят письмо, и тому придется приложить все усилия, чтобы сохранить лицо, читая самое развратное стихотворение со скромной подписью "П.". Безобразие. Любой цензуры на него мало. Как хорошо, что эти стихи и не предназначались для печати.