Прикоснувшиеся к солнцу

Если я расскажу тебе о тьме внутри, продолжишь смотреть на меня, как на солнце?

      — Я чувствую запах крови, — задумчиво, как-то отдельно от реальности, словно невпопад и сам с собой, говорит Гию, утыкаясь лбом в район ключицы. Она напрягается от мороза по коже. Он замечает даже малое сокращение мышц. — Ты опять?       — Тебе показалось.       — Тэи, я знаю тебя слишком хорошо, — он фамильярно ведет носом к плечу, жёсткими пальцами нежно касается прикрытой кисти. — Позволишь?       Тэя стыдливо ищет взглядом родное лицо, любящие синие глаза. И находит ведь — они полны усталости, тоски, потрепанности и с этим безграничной заботы.       — Тебе не нужно обо мне волноваться… Я все контролирую.       Слабеющим от страха языком тихо отвечает. Он изнемогает сам от себя, она не имеет права вешать на него собственные разбитые тело и душу. Гию не шевелится, все также близко, также осторожно гладит ладонь, которую забьет тремором, стоит расслабиться, также непрерывно смотрит, казалось, куда-то вдаль, на деле — на руку.       — Когда же ты поймешь, что мне не все равно на тебя?       Тэя дергается забитой собакой. Слишком непривычно, запредельно близко и так страшно. Не смотрит, чувствует, кожей ощущает, как он устремляет взор на лицо и заходится сильнее. Кроваво-красная душа на поверхности, совсем нагая и запуганная, маленькая, сжавшаяся в тугой тёплый клубок, прячущий от людского холода и жестокости.       Тэя осознает, что трясется, только когда тело замирает под давлением. Мужчина придерживает спину и плечо, мохнатая голова льнет к темно-пшеничной.       — Все хорошо. Я не смею осуждать тебя, но, пожалуйста… не забывай обо мне?       

***

      Медленно закрылась дверка.       Из груди сразу вырвались тихие всхлипы. Слабое тело рухнуло на стену, дрожащая рука заглянула в карман, вытянула серую упаковку лезвия. Резко, даже насмешливо, покрутила пальцами, пока вторая торопливо расстёгивала пуговицы на кипенно-белой рубашке, представляя, как ледяная сталь скоро войдет в кожу. И прямо сейчас так плевать, плевать на любые обещания, на любые последствия. Весь мир сжался до маленькой университетской туалетной кабинки. Хочется порезать, изуродовать обиженное плечо, причинить этому телу ещё больше боли, заставить душу страдать ещё сильнее. Вскрыть все старые шрамы, оставить новые, достать до артерий, залить весь кафель алым, а когда сил не останется, пространство начнет темнеть, а на плече не останется живого места, рухнуть в лужу собственной крови, задохнуться запахом железа. Тэя вбивается оголенной спиной в стену и чуть ли не плачет от контраста температур разгорячённого тела и ледяной стены. Дёргано раздевается.       Вокруг худощавого плеча, от косточки до локтя, бережно описан эластичный бинт. Дыхание спирает, рука с лезвием замирает подле. Животрепещущие картинки всплывают в памяти. Она чувствует, как он придерживает её, вживую ощущает аккуратные прикосновения к уязвимым розовым, белым, бесконечным рубцам, свежей дерме, слышит стрекот лейкопластыря, шелест снежного бинта, перезвон ножниц, вспоминает чувственный поцелуй сверху. И такое красивое лицо, ставшее совсем родным. Прямо сейчас его тонкие темные брови чуть дергаются, губы, растянуты в полоску такой редкой улыбки, узкие глаза слегка сощурены. Такие любимые синие глаза, переполненные пониманием и состраданием.       Зазвенело разбившиеся о плитку лезвие. Она сильно сжала зубы, зажмурилась, силясь сохранить остатки рассудка. Несильно, для трезвости, бьется о кафель, рычит и шумно дышит, стараясь остановить подступающие слезы отчаяния. Съезжает, запрокидывает голову наверх, смотрит на прожигающую лампу, кусает запястье. И это так больно, больно до изнеможения и безумия, но она не может себе позволить, просто не имеет права. Только не сейчас, только не опять. Хватается за бинт, как за спасательный круг, словно надеется, что вновь почувствует касания длинных мужских пальцев, прямо сейчас окажется в теплых объятиях.       Тэе приходится сделать огромное усилие, чтобы выйти из кабинки. На подгибающихся шарнирных ногах доходит до подоконника, опирается руками, смотрит в зеркало и застегивает последнюю пуговицу на помятой рубашке.              

***

      — Остановись.       Она с недоумением поднимает голову и встречается со слегка видной щелью глаз. Гию был насторожен, встревожен и…       Тэя молниеносно двигает рукой, прикрывает кисть. Дергается, пытаясь выбраться из хватки. Бьется ребрами о массивные предплечья. Ее будто окатили кипятком. Только не это, только не так, только не сейчас.       — Эй…       — Показывай, — он рычит и сильнее сжимает тиски. Внутри обрывается последняя здравая нить, внутренние органы переворачиваются, бьются друг об друга, купаясь в ледяной крови.       — О чем ты? — пытается скрыть дрожь в голосе. Она превосходная лгунья, воплощение хитрости и изворотливости без веры и порока, но рядом с ним… Имело ли это смысл? Гладит выпирающие вены на ладони, осторожно надавливает.       — Показывай блять.       Внутри все скручивается. Он злой. Он очень злой. Еще бы, Тэя устроила великий перформанс исцеления для напускного спокойствия. Вина — коварное чувство, сжирающее изнутри. Пытаешься отпустить, надеешься раскаяться, но ты только продолжаешь, продолжаешь копаться в прошлом. Кажется, это сводит с ума. Она старалась, она правда старалась, но, если компульсия принесет умиротворение ей, а молчание — ему, почему бы нет?       Чувствует, как скоро начнут трещать ребра. Некуда бежать. Не отпустит. Уже всерьез цепляется за него. Она готова на все, лишь бы унести горькую реальность с собой в рукавах свободного лонгслива.       — Отпусти, опусти, остановись! — Гию резко подхватывает под живот, бросает спиной на диван и садится сверху, придавливая бедрами. Руками ловит девичьи. — Гию.       Он впечатывается в запястья настолько сильно, что кожа краснеет, а тонкие пальцы точно оставят следы. Тэи умереть готова от безысходности. Он никогда так не злился на нее, никогда не причинял боль.       — Снимай, — голос раскаленной магмой льется в глубины души, заросшую черной плесенью.       — Остановись, слезь с меня.       — Нет-нет, это я просил тебя остановиться. И у тебя же получалось. Почему? Ну для чего? А главное, почему ты врала мне?       — Мне не хотелось тебя тревожить.       — В глаза мне смотри, — в эту секунду Тэя прощается с жизнью. Боли нет, мира нет, ничего нет, кроме мужского тела напротив. И этих чертовски мучительных глаз. Кусает щеку изнутри и слабо поднимает взгляд на него. Иссиня-черные, должно быть, готовы сожрать ее с потрохами. — Повтори.       Воздух предательски вышибает из легких. Она старается быть в тонусе, держать себя, спасти положение. Делает глубокий вдох… И не находит ответа.       — Я разочарован.       Слова пробираются до громко стучащего сердца — вонзаются когтями и бьют больнее хлыста. Гию даже не понадобилось поднимать одежду. Он понимает, он все понимает. Разжимает, слезает с хрупкого тела с абсолютно бесстрастным лицом. Она опускается, а после стыдливо прикрывает раскрасневшееся лицо. Кажется, она сейчас заплачет. В его жестах четко читалось желание покурить.       — Мне есть смысл что-то говорить? — мяукает тихо и виновато.       — О да, сейчас я устрою мозговой штурм. Я не спишу это с твоих блядских рук, я не закрою на это глаза, как другие, я не забуду про это. Я не стану поощрять это, ровно так же, как ты трахаешь мне мозг с сигаретами, — Гию нервно зачесал волосы и тряхнул головой. Помолчал пару минут, буравя в стену. — Тэи, прости. Я… Я был достаточно груб, верно?       Тэя ничего не отвечает, нет сил шевелить языком или думать. Она сворачивается в комок на кровати, впивается ногтями в кожу головы. Слышны редкие всхлипы.       — Любовь…       — Мне не справиться… я просто не вылезу из этого. Помоги мне, пожалуйста, помоги мне.       

***

      Надевает пиджак, смотрит в зеркало. Красивые длинные стрелки, слегка скатавшиеся блестящие тени и, немного осыпавшаяся на правой стороне, тушь; светлые, выделяющиеся на утомленной серой радужке, нижние веки. Глубоко вздыхает, давится запахом кофе и уходит в комнату. Ложится животом на кровать, подле мужских ног, и тут же ощущает теплые пальцы в корнях волос. На слабых руках подтягивается выше.       — Можно?       — Конечно, всегда.       Опускается лицом на грудь, блаженно закрывая веки, чувствуя, как свежий парфюм перебивает кофе. Приобнимет за плечо, тыкается носом в ткань у сгиба собственного локтя. Гию тихо шуршит листами, что-то печатает на ноутбуке.       — Как ты?       — Долгий день.       Все тяжёлые мысли сходятся на животе, ощутимых чувствах дискомфорта в животе и боли в предплечье, на котором она лежит. Чуть поджимает ноги, стараясь облегчить состояние. Пойти, что ли, проблеваться.       — Ты выглядишь мило в моем пиджаке, но зачем?       Сильнее поджимает колени, глубже зарывает голову, хмурит брови. Словно на зов отзываются маленькие кровоточащие ранки.       — Холодно.       — Зачем ты врешь мне?       Голос Гию спокойный, не выражающий и толики эмоций, привыкший, читающий сквозь строки. Пальцы накручивают локон волос.       — Если честно у меня очень сильно болит голова: я бахнула около литра кофе. Ещё и тошнит, а мне банально нечем, кроме этого сраного айс латте. Дел много — а я так хочу лечь, не шевелиться, завалиться спать на всю жизнь, хоть и переполнена кофеином.       — Я ценю твою попытку сменить тему.       — Я буду в порядке, не беспокойся об этом. Пара царапин.       — Меня больше смущает, почему ты прячешь это от меня.       Тэя стыдливо подает плечами.       — Вообще-то правда холодно.       — Не для нас.       Он легко тянет за воротник. Она приподнимается, помогает стащить мужской пиджак: сначала здоровую руку, потом покалеченную. Гию внимательно изучает предплечье. Десятки красных полосок по сухой коже, нанесенных циркулем, не оставляющие ничего, кроме дичайшей боли при движении, и 4 неглубоких пореза. Она просовывает руку под мужскую спину, стремясь получить чувство защищенности, и чуть морщится от пронзающей иглы дискомфорта. Второй вновь сжимает сильное плечо, хоронит лицо в привычном месте на груди.       — А теперь грей меня.       — С радостью, любовь.       Ладонь ложится на поясницу, водит вверх-вниз. Накрывает пиджаком. Тонкие девичьи ноги сильнее прижимаются к животу, стремясь сохранить как можно больше тепла и занять как можно меньше площади.       — Больно было?       — Было тревожно. Словно в животе что-то копошится, по мозговым виткам прыгает саранча и нужно что-то сделать, а ты с ума сходишь, но ничего не можешь.       — А сейчас?       — А сейчас меня просто тошнит. И голова болит. И рука. Чуть-чуть. А в целом нормально. Нет, мне не стыдно. Нет, я не жалею. Я справляюсь, как могу. Медленно сжимает волосы, сильнее придавливая голову к груди.       — Я не собирался… Ладно. Обработать? Таблетки?       — Не стоит, просто побудь рядом, ладно?       Он молчит, выражая согласие. Гладит спину, оставляет невесомый поцелуй на макушке.       — Хочешь знать мое мнение?       — Хочу.       — Ты молодец. Я ожидал хуже. Конечно, все еще на месте, но ты делаешь это реже и менее масштабно. И, хоть говоришь обратное, я думаю, злишься. Я не буду тебя упрекать, знаю, какого это, просто знай — я принимаю тебя любой.       — Тебе тоже противно это, да?       Говорит она, словно не слышала ничего, грубо и бесцеремонно вышвыривая слова из контекста. А они кричат и бьются в агонии, хлещут по щекам и кровоточащим рукам, призывая к здравому смыслу. Он медленно вздыхает.       — Что именно?       — Ты не называешь конкретно, используешь местоимения.       — Я использую местоимения, потому что слово «порез» или сочетание «вскрыть вены» звучит грубо по отношению к тебе. Я знаю, ты злишься.       — Не злюсь, — говорит она, чувствуя, как твердеет голос, сама собой крепчает хватка на плече. Прерывисто дышит. — Боже, зачем ты вообще со мной носишься?..       — Тэи, все просто — люблю.       Серые глаза часто моргают. Тэя трется головой, словно кошка, кончик носа глубоко прячется в складках футболки. Чувственно выдыхает.       — Мне стыдно.       — Я знаю.       — И мне очень жаль.       — Я знаю. Я не виню тебя.       Она молчит, тусклым взглядом осматривает комнату. Головная боль постепенно стихает, становиться раком у туалета больше не хочется.       — Будешь против, если я усну прям так?       — Нет, нет, конечно нет… Только…       Он поддевает воротник, заставляя подняться, нависнуть над ним. Гию медленно берёт, осторожно гладит по красным полосочкам, изучая прорезанные капилляры и кровоподтеки. Губы искажаются от боли. Конечность еле ощутимо дрожит.       — Я знаю, это больно. Давай обработаем и прикроем, хорошо? Тебе будет спокойнее. Я знаю, ты хочешь выжать максимум в моменте, а после? Сейчас?       — Сейчас я хочу завалиться с тобой на этой кровати и никогда не вставать.       Тонкие губы невесомо касаются красной кожи, рука цепляет пальцы, сплетая свои с родными.       

***

      Никто не будет вытаскивать тебя из окровавленной ванны, перебинтовывать твои руки, прятать таблетки и искренне переживать за тебя.       Думает Тэя и, обнажившись, садится на бортик. Болтает ногами в кристально чистой, встряхивает головой. Кладет в ладошку серую упаковку, поддевает кончик острым ногтем мизинца. В ярком свете надрывной лампы сверкает лезвие для бритья с нежной надписью «рапира». Она плюхается в ванную, в ответ злобно ворчит потревоженная вода. Горячая обжигает нежную кожу, Тэя стискивает зубы, ерзает, не выпуская стальную пластину. Плечи ложатся на холодные края, голова откидывается навстречу свежему воздуху. Указательным и средним пальцем она вертит железкой, словно небольшой сигареткой, подхватывает большим. Вытягивает левую руку. Устало вздыхает, подставляет лезвие ближе. Хочется поскорее окрасить воду в оранжевый и утонуть в металлическом запахе. Прикусывает губу, хмыкает, стараясь найти хоть одно подходящее место. Хотя бы приближенное к живому, где можно оставить свежий, по-настоящему живой, трепещущий, дышащий порез. Он пульсирует и истекает кровью, ноет и кричит, несет на себе слишком трудную ношу, слишком тяжелые травматические события. Сущностью своей создан плакать и жаловаться. И он умеет, отлично умеет делать это. В отличие от Тэи. Пришлось. Просто пришлось заткнуться. Внушить себе, что все неважно. Потому что так было проще. Мне страшно от состояния, в котором я сейчас нахожусь, но я не хочу, чтобы кто-то знал, как я нуждаюсь в помощи, я ненавижу, когда меня жалеют; я обещала не вредить себе, но опять сорвалась.       Никто не будет вытаскивать тебя из окровавленной ванны, перебинтовывать твои руки, прятать таблетки и искренне переживать за тебя…       — Тэи, ты как?       ...Никто, кроме него.       Слышится взволнованный голос за хлипкой дверью. Девушка испуганно дергается, лезвие выскальзывает на кафель. Раздраженно прикрывает глаза рукой. Сил и желания говорить нет, паника и негодование вдобавок сжимают глотку.       — Тэи? Тэя? Ответь мне. У тебя все в порядке? — он говорит все громче, чувствуется, как крепчает тревога. Тэя мельком смотрит на плечо, на всякий случай проверяя, не успела ли порезаться. Исполосованная рубцами молочная кожа приветливо блеснула влажным глянцем. Девушка опускается под воду, сердито, но тихо, булькает. В дверь стучат. — Тэя, если ты сейчас же мне не ответишь — я вышибу дверь.       Она торопливо выныривает. Сипит:       — Я здесь, — пугается свой же хрипотцы и кашляет, — здесь. Все хорошо.       — Почему не отвечала?       — Зубы чистила.       — Тэи, пожалуйста, — он не верит ни единому слову, но чуть расслабляется, выдыхает, жалобно льнет щекой к двери, — я всегда готов выслушать тебя, у меня всегда будут силы и время для тебя. Помни об этом всегда, хорошо? И, пожалуйста… не задерживайся. Я жду тебя, хорошо?       Она приоткрывает рот, чтобы выдавить «хорошо», но получается лишь сдавленный стон. Стыд стоит поперек горла, колит сердце, сжимает диафрагму и придавливает тело. Лицо дергается в судорожной неразборчивой эмоции. Она приподнимается на руках, грудью ложится на бортик. Ребристая поверхность обжигает после долгого нахождения в кипяченой воде. И она правда не знает, что делать. Все планы растоптаны и превращены в прах: теперь порез принесет с собой не тишину в голове, а большую боль.       А разве ты не заслужила это?       Она опускается обратно. Схватывает волосы, сжимает до скрежета стучащие зубы. Невыносимо, но дрожи в конечностях хочется порезать, оставить очередное изнывающее воспоминание. Только так можно очистить мысли, заставить каждую эту разношерстную тварь замолчать. Заворожённо смотреть, как они стремительно скатываются по коже на белое покрытие, как размываются водой и теряют свой цвет; надавливать, собирать капли пальцами, пачкать ладони и окрашивать длинные ногти кровью; касаться губами в усталой улыбке, вылизывать кончиком языка раны, кусать и сжиматься от боли и ядовитого вкуса крови. Тэя жмурится, с едва слышным рычанием встает и включает кран. Это очередная война самой с собой и сейчас она ее не проиграет, просто не может позволить такой оплошности.       Кипящие капли душевой лейки бьют по спине, в то время как ментоловый шампунь, в отчаянной попытке остудить разгоряченный логос, морозит кожу головы. По стенам струится дым, под потолком копятся искусственные росинки, мечтающие сорваться вниз. Сознанием плавает где-то на грани безумия, клубящийся пар сейчас задушит ее. В воспаленном разуме мелькает мысль, что вот-вот она потеряет сознание.       Спину начинает раздирать от боли, что доставляет горячая вода. Тэя поворачивается к лейке грудью и даже не думает делать холоднее. Промывает мочалку, наносит зеленый гель с запахом черной смородины, разбавляет водой. Потирает шею и обожженную кожу, ювелирно проходится по шрамам, среди которых сегодня, черт подери, пополнения быть не должно. Ведет по животу к бедрам. Ей всегда было грустно смотреть на небольшие отпечатки на левом, так жестоко оскорбленном. Ведь когда-то она пообещала, что искалечит только руку.       Расправившись с намыливанием, она ныряет с головой под горячий душ, встряхивает длинными пшеничными прядями, слепо надеясь вылезти из этой камеры пыток. Еще пару минут и она задохнется. Последние штрихи, и Тэя измученно вываливается из ванны. Синим полотенцем, что, должно быть, вовсе не ее, вытирается и надевает нижнее белье. Девушка подходит к зеркалу, рукой протирает запотевшее зеркало и ищет свое отражение. Ее встречает смертельно бледное, странного зеленоватого оттенка, лицо, мутные зрачки и распухшие приоткрытые губы, судорожно ловящие воздух. Вместо желанного кислорода приходится давиться горячей влажностью. Она буквально ощущает на языке, в глотке каждую гребаную каплю. Еще пару мгновений и она умрет. Скомкано надевает шорты, дышит через рот, часто-часто, как собака. Чувствует, как слабость начинает накатывать с кончиков ног, а вокруг медленно пляшут цветочки. Черт, да что с тобой? Она на последнем издыхании напяливает футболку. В ночной тишине дома раздается скрежет замка.       Гию тревожно вздыхает. С одной стороны, не в первый раз. Он не боится её шрамов, нет, не чувствует отвращения от свежих порезов, но сам факт, что Тэе снова больно, что она вновь подносит к невинной коже острую сталь, заставляет душу изнывать под непрекращающейся пыткой. А он не может ей помочь. Хочет, безумно, на всё готов, но дикая, гордая натура, кажется, не способна пропустить сквозь покров из хитина. Всё, что ему остаётся, тихо тараторить успокаивающие слова, пытаясь заглушить размеренным голосом любой тревожный мысленный поток, крепко обнимая, или осторожно обрабатывать эти дыры — раны от мерзких грязных людских ладоней.       С другой стороны, он надеялся. Искренне, в сердце каждый раз догорала слабая надежда, что она справится, что возьмёт контроль, если не для себя, то хотя бы ради него; что он наконец вздохнёт полной грудью, перестанет беспокоиться, когда она запирается на часы в ванной, когда ходит в закрытой одежде, когда прячется и избегает контакта. Нет, Гию не боялся, не чувствовал отвращения, просто устал. Гию устал караулить дверь обеспокоенным псом, прислушиваясь, когда она задерживается дольше обычного, изводить себя догадками, считывать настроение по малейшим морщинам на лице, бегающим глазам, закусанной губе, по дрожащим и выломанным пальцам, трясущемуся бедру и поджатым ногам. Он выучил её привычки и повадки — он знает её лучше, чем сама Тэя. Устал смотреть на истерзанную руку — порезы, которые становились всё глубже, и шрамы, всё больше и больше. Гию бесконечно любит её, он хочет помочь, но он ведь тоже человек, верно? Он тоже может устать.       Гию стоит у окна, спрятавшись за полупрозрачной занавеской, погруженный в какие-то абстрактные мысли. Он хотел было достать бинты, но воздержался, очередной раз оставляя малую толику оптимизма. Лишь морально подготовил себя. Мужчина смотрит на ночной, но вечно шумный и сверкающий город — город, в котором никогда не видно звёзд. Гию изучает дворик перед их домом. Несмотря на глубокую ночь, около двух, вместе со знойным ветром веселятся подростки. Совсем по-детски гоняются друг за другом, изредка вскрикивая, и тут же испуганно зажимая рты; падают наземь, сдирая голени об искусственное колючее покрытие, набивая синяки; кто-то в истоме, с какой-то больной романтичностью, откидывается на сетчатых качелях. Гию неосознанно тяжело вздыхает. Он вспоминает, как она отчаянно вытаскивала его из четырех стен, прогнивших меланхолией, как фланировала с ним допоздна, изредка, чуть застенчиво цепляясь за широкое плечо в попытке почувствовать такую нужную защищенность и «знаешь, я всегда хотела, но никогда не гуляла ночью… не с кем было»; вспоминает, как без лишних мыслей, фамильярно послав к черту правила, ловила его дрожащие мокрые ладони, так отчаянно нуждавшегося в поддержке и компании кого-то оного, кроме пустоты, и «не думай, что боли не будет конца»; вспоминает, как они валялись в мокрой от росы траве, встречая серые предрассветные тучи, утопая в чувственных несдержанных и долгожданных поцелуях, вспомнил нескончаемое нежное «я люблю тебя».       Скрипит дверь. Гию напрягся, холод неприятно бьет по косым мышцам. Не желая накалять обстановку, он поспешно возвращается в кровать. Включает светильник, поудобнее сворачивает ноги, поправляет одеяло, непринужденно берет книгу, открывает ее на какой-то случайной странице, вроде, вверх тормашками.       Тэя вываливается из ванной. Ощутимо, сил остаётся на пару шагов, и она ничком свалится прямо на деревянные доски. Нет сил думать. Шаг. Еще один. За ним следом. Когда же это закончится?       Она вымученно улыбается, не переставая часто дышать, и отдается слабости. Тело бочком рухает на свежее одеяло. Темнота появляется по краям, сгущается к центру, доходя до еле заметной точки посередине, задерживается и отступает. Ей страшно пошевелиться.       — Тэи, ты так трясешься… Что с тобой?       Она не отвечает, глубоко дышит открытым ртом и смотрит в одну точку. В горле четкое ощущение предстоящей тошноты. Тело прошибает очередной волной. Мужские холодные руки трогают левое распаренное предплечье, из-за чего она вновь дергается. Она чувствует, как Гию копошится: встает с кровати, укрывает ее ноги, обходит кровать и садится перед ней на корточки. Ей тяжело сфокусировать взгляд на родном лице — да к черту, она даже не пытается.       Он бережно проверяет лоб, хмурится и тянется к рукаву.       — Не надо, — неестественно жалко выдает Тэя.       — Тэи, я не причиню тебе зла. Просто посмотрю, хорошо?       — Я ничего не делала.       Гию тушуется от такого заявления. Смешанные чувства и мысли. Тэя, пользуясь заминкой, усмехается, видимо, с выражения лица и поворачивается на спину. Мужчина дважды глупо моргает, поднимается с колен, садится около ног. И искренне не знает, что делать.       — Тэи, позволь мне проверить.       — Просто доверься, — «или ты не веришь мне?» застыло в воздухе. Гию хмурится.       — Это манипуляция.       — Прости. Наверное, — она все также скомкано дышит, хоть и пытается всеми силами взять контроль над собой. Надавливает на глаза до синих звездочек и белых полосочек. — Ты можешь принести воды?       Гию молчит и еще больше хмурится. Признать, что он не верит ей — варварство. Она наверняка поймет его опасения, но не значит, что поддастся. Если она и в правду совершила атлантическое усилие и поэтому ее так трясет? Или от боли? Он поверил ей один раз, он был так счастлив, пока беззаботное неведение жестоко не разбилось о случайную неосторожность. Тэя доведет себя до края и никому не скажет, он точно это знает. Тэя никогда не жалуется просто так, и он тоже это знает. Довериться сейчас — пойти на риск, но…       — Хорошо, сейчас.       Тэя удовлетворённо урчит. Она метафизически чувствует его недовольство и все же думает, что ее страдания окупаются. Что она может заслуживать доверие. Судорожно руками хватается на спинку кровати, подтягивается и, закинув голову, наконец приводит легкие в норму. Любовь возвращается спустя пару секунд с кружкой воды и симпатичной развёрнутой фиолетовой обёрткой.       — Я не буду, ты же знаешь.       — Мне все равно. Ты вообще ела что-нибудь сегодня? — она молчит, как-то грустно поджимает губы, а во рту уже бассейн слюны, и в животе неприятно ноет. Ногти впиваются в чувствительную кожу на ладошках.       — Ладно, давай, — Гию по-доброму улыбается, протягивает уже изломанную шоколадку в мраморную, все еще охваченную тремором кисть, обходит и ложится на свою половину. Придерживает стакан.       — Тэи. Если ты солгала мне — я очень расстроюсь, ты понимаешь?       — Обещаю. Не в этот раз. Хотела. Не получилось.       Гию сдавленно вздыхает от такого откровения. Без лишнего стеснения, оно такое простое, искреннее и абсолютно честное.       — Почему?       — Не знаю, что тебе ответить. Внезапные фантомы прошлого, работа доконала или просто соскучилась по ощущению порезов, а может — все вместе. Я знаю, мне стоило не молчать, но… сейчас все в порядке. Ты вовремя воззвал меня к совести, — она нервно хихикает, слизывая расплавленный отпечаток шоколада с губ. Он фыркает и двигается ближе, прижимается носом к разгорячённой шее, обнимает узкую талию. В голове кишит столько мыслей, но он произносит такое простое, на облегчённом стоне, с бессонной теплотой в голосе:       — Умница… Но я думал, мы все выкинули?       — Я тоже так думала. Клянусь, оно само меня нашло, — она молчит, трется головой об мягкую грудь. В тишине раздается звонкий глоток. — Слушай, Гию… Можно мы оставим… Оно будет у тебя. Просто, ты ведь понимаешь, что если я захочу, я в любом случае сделаю это? Так… эм, ладно, неважно. — Гию вертит пару секунд в голове фразу и серьезно отвечает.       — Нет.       

***

      По стенам скользят едва заметные тени. Два помятых тела лежат на полу прокуренной кухни. Свет от богемной затхлой лампы над столом освещает пыль и пепел на грязной посуде. Из приоткрытого окна по полу тянет ледяным воздухом. Грязный голубой свет вечернего февральского неба завладел комнатой. Тэя устроилась между расставленных ног Гию, голова привычно покоится на груди; держит тлеющую сигарету, что тоненькой ароматной дымкой струится к потолку. Гию облокачивается на стену, посиневшими пальцами перебирает волосы цвета спелой пшеницы. Делает глубокую затяжку и заходится коротким кашлем. Отвык.       — Я на тебя плохо влияю, — Гию вопросительно, хрипло мычит. — Ты два месяца держался. Не жалко?       — Я не веду счет. Я работаю не для чисел, а для результата. Для меня важно не сесть и не расстраивать тебя. К тому же, порой нужен подобный отдых, не считаешь?       У Тэи больно щемит сердце. Она заволочённым туманом смотрит на длинные с белой палочкой меж ними и думает, что ему следовало отказаться. Даже если она сама предложила. Ты ведь знаешь, ты ведь правда знаешь, о чем я думаю, о самых скрытых и затравленных мыслях. Так почему же ты поступаешь так? Зачем ты делаешь мне больно? Ты так устал от меня? Я снова ошиблась?       Он взрослый человек, который в праве решать, что и как делать. Не нужно вешать на других свои раны. В конце концов, ее мысли — это ее мысли, верно?       Тэя играет пальцами, заставляя плясать дым агрессивнее. Втыкает остатки тлеющего табака в щель пола. Она поднимается, неестественно выгибается в спине, переворачивается. Кусает чужой фильтр, тянет на себя. Гию на секунду приподнимает брови, поддается и тут же возвращает бесстрастное лицо. Свободной рукой девушка тянется к щеке. Фиолетовый встречаются с белой кожей. Сухие от холода губы накрывают его, такие горькие от бесчисленных затяжек. Она отрывается, ведет теплым языком по нижней, такой мягкой и покрасневшей. Морщится, кусает. Вновь соединяет.       — Признайся, ты ведь скучал по этому.       Рычание и чмокающий звук.       — По тебе больше, — она чувствует, как даже сквозь стужу российской зимы по коже раскатывается легкое тепло. Но голова… ей нужно что-то сделать с собой на подсознательном уровне. Она уже готова воткнуть в себя оранжевый догорающий кончик. Тэя может справляться со стрессом, но что сделаешь против привычки, плотских потешных желаний и чувства тревоги?       — Мне правда нужно это…       Гию смотрит, выпускает воздух сквозь небольшое отверстие между губами. Встряхивает милый портсигар. Со звоном хрусталя падает лезвие.       — Тебе правда так это нужно?       Спрашивает он, а в глазах цвета замерзшего озера уже бьется чистое безумие. На грани помешательства заходятся руки. Она метает взгляд по сторонам, словно не верит, что он действительно это сделал. И есть в этом что-то собачье, что-то унизительное. Тэя подбирает окропленное пятнами засохшей воды лезвие, на мгновение мешкается. Прямо сейчас, во мраке и морозе, в своей истинной среде обитания она обнажает натуру. Что осталось где-то внутри, затаилось глубоко на дне камнями реки. Пришедшее из тумана, неправильное и непонятное, вынуждающее стать изуродованным. Мраморные колеблющиеся пальцы, выступающие кости и вены на излишне бледной коже. А на ней следы. Следы, следы, следы. Темные орхидеи, маленькие и объемные, прямые, кривые и круглые, полосы и рубцы, остатки ожогов и стертой кожи. Нет, что тогда с плечом?       Какая же омерзительная у нее рука.       Ветер крепчает за окном.       Тэя сбито дышит, замирая с лезвием возле, как ей показалось, маленького шрама. Тонкой конечности касаются аккуратные пальцы, такие же холодные и уставшие. Родное предплечье двигается вплотную. Почти одинаковый оттенок, если бы не мускулатура Гию и блядские порезы, может, даже слились бы. Она слабо соображает, не решается смотреть выше.       — Режь.       Приказ. Власть и абсолютное безразличие. Тэя чувствует, как под кожей шевелятся тараканы. И холодно, как же ей холодно. Она вспомнила, что он говорил. Если хочет, пусть режет его. Если ей поможет, он не против. Чужая боль мучает его гораздо больше. Это так ужасно, так неправильно и страшно. Она сдерживалась ради него, хотя бы ради него. Меньше боли, меньше. Но сейчас… Все будет в порядке?       Она подставляет сталь к упругой коже. Все же темнее, чем ее. На пару тонов. Дрожит, под горлом тошнота, тяжело дышит. Она судорожно осматривает его. Такая чистая кожа, такая гладкая и невинная. Его напряженные мышцы, едва заметные темные волоски. Жутко выпирающие вены. Как же страшно будет их задеть. Как же ему не пойдет, черт, как же ему не пойдет. Он не должен, не может… Тэя всхлипывает. Выпускает лезвие. Что она только что хотела… Прикрывает трясущиеся губы. Полным ужасом смотрит на Гию. Окаменевшее безразличие. Тернии, сквозь которое она так долго продиралась.       — Гию… я… я…. Прости меня, пожалуйста… я не понимаю, что делаю. Прошу…       Лепечет она какие-то бессмысленные оправдания. Ему все равно. Они разбиваются о стальной панцирь. Клацает зубами по языку. Кривится от подступающих слез.       — Мне так жаль… мне так жаль.       Голос ломается в сдерживаемых рыданиях. Тэя роняет голову, льнет к придерживаемой кисти. Трется лбом, так аккуратно целует любимую ладонь, что сейчас сродни револьверу. Она готова ко всему: к отвращению, ярости, обвинениям и упрекам, к тому, что он встанет и уйдет, может из квартиры, может из жизни, может навсегда. Готова стоять на коленях, готова умолять и просить прощения, готова быть виноватой.       Гию не произносит ни слова. Осторожно тянет, и Тэя тут же отпускает. Она смотрит в его лицо и видит такое ненавистное бесстрастное «ничего». За проведенное время вместе она научилась понимать его скомканные эмоции, что, порой, он так неумело показывал, но это. Прямые брови, ледяные глаза, размеренное дыхание, расслабленные губы. Абсолютно пустое это. Гию плавно опускается куда-то на пол. Поднимает. Блестит металл. Подносит к тыльной стороне.       Стой… стой.       Надрез.       Широкая полоса. Поперек предплечья пульсирующая овальная дыра. Чистый срез, четко рассеченная кожа с ровными краями, красные прожилки и мелкие желтые пузырьки, что уходят куда-то вглубь. Рана тут же наполняется кровью. Тэя сидит с плывущим зрением, сверлит ее суженными зрачками. Жировой слой, боже, так глубоко. Это ведь так больно. Она сама никогда не доходила настолько далеко. Блять, он порезал себя. Ее Гию порезал себя.       — Зачем… Гию, зачем?       Собачьим вальсом течет кривая алая струйка, капает на пол. Тэя чувствует, как по щеке тоже что-то течет. Вряд-ли такое же красное, но столь же соленое и ядовитое.       — Хм. Неплохо. Нужно повторить.       — Не вздумай!       Она хлещет с неконтролируемой яростью. Лезвие отлетает куда-то вбок. Хватает его за руку, а под ними уже тёмная густая лужа. Все еще течет кровь. Тревожная и живая. Тэя смотрит в лицо. Он чуть заметно ведет бровью.       — Гию, ты… Боже, это моя вина, это моя вина… Мне так жаль.       Гию скалится, хватает девичью голову, прижимает к себе. В нос ударяет запах крови. Хочет посмотреть на рану, нужно что-то сделать, но сил оторваться от родных глаз прямо сейчас просто нет. Родные глаза, с какой-то странной бушующей метелью.       — А теперь подумай, подумай и еще раз подумай. Знаешь, что я чувствовал? Что я думал? Что мне нужно было делать, когда я видел тебя такой изо дня в день? Это больно, Тэи, это ужасно больно. Особенно от мысли, что, как бы я ни пытался, ты не даешься. Вернее, с переменным успехом.       Тэя молчит и слушает его. Как постепенно теряет хватку голос, угасает и начинает трястись. Смотрит, как краснеют щеки, расплываются зрачки, морщится нос. Он всегда морщил нос, когда сдерживал слезы. Чувствует, коленки касается что-то теплое и мокрое. Тяжело сглатывает.       — Наверное, я выбрал очень дерьмовый и незрелый способ. Я… в отчаянии. Я снова не смог позаботиться о тебе, верно?       Дергающиеся брови, блестящая пелена у белков. Тэя с ужасом окидывает взглядом ситуацию. Кажется, все очень плохо. Кажется, все то дерьмо, которое она глотала, наконец дало о себе знать. Если бы кто-нибудь ее спросил, каким чувством она характеризует себя, этот кто-нибудь незамедлительно получил бы ответ — вина. Вся личность на ней построена, ее неотъемлемая часть. Что-то тем временем поглощающее без пощады. Она слишком остро воспринимает реальность, любая неприятность — очередной нож. Любая шалость — очередной оплот ее величайшей вины. Это аутоагрессия, и нет, сейчас не о кровоточащих порезиках на ручках. О поведении. Ей больно. И она уверена, что заслуживает этого. Она растянет, вытянет все, что только может, создаст сама новые условия для очередного акта самобичевания. Ты не заметил? Ей нравится унижаться, чувствовать боль, нравится ползать на коленях в холодной одинокой комнате, в молчаливой жажде свернуться у чьих-то колен жалким клубком. Ей плевать, так плевать на себя, но… Разве она готова ранить собственную любовь?       Тэя прикрывает веки, нежно приобнимет Гию за спину с безопасной стороны. Трогает предплечье, потерявшее естественный цвет в залитой крови. Подставляет ладонь под рану. Понять, начала ли останавливаться. Пот медленно смешивается с багровым. Ее прошибает очередной волной ужаса. Почти физически ощущает его. Кажется, она и правда начинает понимать.       — Гию… Клянусь, мы пойдем к психологу…       — Ммм…       — Я тоже их ненавижу, но тактика просто «выговориться» перестала работать, не думаешь? Иметь поддержку рядом важно, но… это не лечение. А теперь поднимайся. Сейчас проблемы более срочные. Он медленно встает, хватаясь за стену здоровой рукой, когда Тэя тащит эту тяжесть за спину. Белые носочки неприятно захлюпали.       — Зашивать нужно, да?       — Желательно, но я не знаю, как отреагируют медики. Я могу стянуть, конечно, но заживать будет пиздец как больно и долго.       — Все будет нормально. Позвоню. Выскользнул нож. Сможешь… помочь… пока что?       — Конечно.       Обоих пробирает дрожь, стоит покинуть промерзшую кухню. Облегченный стон. Тэя достает из ящика салфетки, хлоргексидин и стягивающий пластырь.       

***

      Гию выходит из душа, медленно растирая волосы белым полотенцем. Максимально бесшумные шаги — ночную тишину в этом доме ничто не смеет нарушить. На их кровати лежит небольшой укутанный съёженный комок, не подающий признаков жизни. Он сомневается, что Тэя уже спит, но решает не играть с судьбой и быть максимально незаметным. С легким скрипом садится на кровать, откладывает полотенце и неловким движением развязывает пояс халата. Осторожно растрясывает одеяло. Залезает. Она лежит спиной к нему, волосы элегантно клубятся, нарушая законы физики. Гию мечтательно жмурится. Руками, словно гадюками, ползет к девичьей талии, слабо обнимает, заключая в любящие кольца. Крепкие ладони находят друг друга на той стороне: верхняя легла на подвздошную впадину, нижняя присваивает себе область пупка. Боясь разбудить, Гию двигается ближе. Острый нос сам подается вперед, сквозь слегка мокрые пряди кончиком касается шеи. Пахнет персиком. Неосознанно крепче сжимает хватку и чуть ли не плачет от радости, плавясь в наслаждении ночной тишины, запаха любви и теплых прикосновений.       Вдруг среди размеренного дыхания девушки появляются нотки тяжелого: он точно и четко их ловит. Тэя двигает головой, сильнее вжимаясь в подушку. Ощущает что-то очевидно инородное и поворачивается.       Сквозь дремоту Тэя видит испуганные и виноватые, такие обожаемые васильковые глаза, чувствует под ребром родное предплечье, горячие руки на спине и призрачно улыбается. Ногтями она очерчивает четкую скулу, легко дотрагивается до губ и тут же припадает собственными. Глаза Гию на мгновение расширяются, а после влюблённо медленно закрываются. Это чертовски приятно, и он безумно счастлив, будто каждый раз — первый.       Тэя сползает с подушек, разворачивается и прижимается спиной к мужественной груди. Делает короткий вдох, накрывая родное предплечье ладонью.       — Все хорошо, если я останусь так       — Да… Спасибо.       — Теплой ночи, — чуть откидывает голову, горячо шепчет, — я люблю тебя, Гию.       Гию довольно мурчит под лаской слов. Ощущая прилив уверенности, намертво фиксирует руки.       — Спокойной ночи. Я люблю тебя.       Нежные переплетенные пальцы и теплые руки. Две аккуратные руки, просто прикоснувшиеся к солнцу.