В такси

Временами, когда в нос ударяет запах жжёного сена и заполняет весь салон стойким ощущением чего-то липкого и мерзкого, в голове мелькают мысли. Их стараются заглушать и дробить в осколки, как грецкие орехи, и кидать на сковородку, в наслаждении смотря, как те подгорают и хрустят в два раза больше, а на языке словно оставляют привкус гари. Странная практика, которая по душе людям, и спорить с ней было невыносимо тяжело, отдаваясь потоку желания. Поток огромен, и поймать в нём более тихую волну невозможно: каждая уносит и увеличивает свой темп с каждой секундой, не давая перестроиться и делая это резко и неожиданно для ног, что подкашиваются в нетерпении нырнуть в воду. Справиться с желанием невозможно, и ты, выдохнув, бросаешь орехи гореть. Запах фосгена в салоне автомобиля свойственен. Он вызван непонятным горением пластика в результате работы двигателя, и, как хорошему водителю и хозяину, стоит обратить внимание, показать механику и отдать крупную сумму за осмотр, но почему-то становится лениво, и ты протяжно вдыхаешь запах этого удушливого газа внутрь. Дозировка маленькая и никак не повлияет, но даже с такой минимальной, резко накатившая усталость даёт о себе знать. Словно отравляясь угарным газом, и вот ты уже задыхаешься, медленно закрывая глаза и теряя сознание. Клиническая смерть быстро сменяется на биологическую, потому что отследить каждого такого "усталого" нельзя. Кто-то действительно засыпает за рулём тачки и не обращает внимания на неудобство и больную шею поутру, а кто-то задыхается фосгеном, оставаясь без оказанной помощи и с непонятным мотивом такого ухода, и странно понять, кто из них кто. Таких людей принято называть самоубийцами. Только такое грубое слово и никаких поблажек в счёт отклонений и причин. Он это знает. Наиб небрежно бросает в рот какую-то гадость, что уже смешалась с грязью и пылью, оставляя от своего прежнего вида, как завещалось на упаковке, только химозный вкус. Это его удел на данный момент, и он знает, что иначе быть не может и не могло изначально. Обречённый на псевдострадания редко получает гроздь настоящих, что ягодами свисают прямо в лицо и заставляют откусить в жадности прямо с ветки, падая в приступе отёка Квинке. Аллергия всегда подкрадывается незаметно и сменяется разными симптомами: где-то ты просто давишься, чихаешь и чешешь глаза, а где-то доходит до комы. Непредсказуемый процесс, особенно если не наблюдаешься у врачей. Их боязнь пошла ещё давно, когда нога была поражена, а женщина в белом халате, не церемонясь, мотала свежую рану грязной тряпкой, после этого навешав на себя героические бирки и приписывая разного рода звания, внушая тебе доверие. Сначала «кандидат наук», а после нескольких гордливых слов лечат воспаление лёгких, с поражением двух сторон, горчицей. И, казалось, за столько лет можно и победить, но внутренняя тревога сохранялась, сползая по коже, высыпаясь на ней зудящим дерматитом, чью корочку ты будешь колупать ногтями в каждый раз накатившей истерике. Липкий мазут собирается внутри, и Наиб сминает в зубах сигарету, перебрав набок сухими губами и выдыхает всё накопившееся в плотный комок дыма. В машине нельзя курить. Но без этого спасения нельзя, и если для Субедара врезаться в ближайший столб и раскромсать морду дорогой и солидной машины — один из немногих хороших исходов, то для пассажира сбоку это совсем не то, за что хотелось бы отдать деньги. Найти такого смертника, что подляжет под желания, легче лёгкого, только другой вопрос: хочется ли того? Сигарета льнет к губам и жуётся в осмыслении всего накопившегося. Словно жеваный и влажный табак с примесями поможет нейронам двигаться быстрее. Этого не происходит. Он знает. О многом следует молчать и не оповещать даже самых близких, сохраняя тайны, комкая их с переживаниями и перемешивая с остальной насущной грязью, по необъяснимой причине ставшей частью тебя, а не второстепенным дополнением. Уследить эту тонкую грань невозможно: она, как влажная рыба, скользит в руках и выборочна на крючки, не ведясь на пресловутую наживку в виде рыбы и откусывая червяков до крючка, оставляя другую их часть болтаться насаженной наживкой без головы. Это облегчение их участи в пищевой цепи, и Наиб чем-то даже завидует этому червяку, исходившись в вожделении и поисках такой же рыбы, что откусит ему голову. Это невозможно, и он знает. — Такси работает? Из бесконечного течения вынимают, вдувая кислород в лёгкие насильно, зажимая нос и надавливая на грудную клетку. Вынуждают отвлечься и выкинуть тлеющую сигарету изо рта, закрывая подсигар и кидая в бардачок. Машина открывается, и случайный прохожий рухнет в салон, своим весом содрогая и заставляя слегка вздрогнуть, как кажется, не только машину, но и всю землю в целом. Вкусный запах одеколона не в силах перебить прокуренную машину и стойкие пары фосгена, который уже стал частью бесчисленных галлюцинаций Наиба. Спросить об этом людей, чувствуют ли они, невозможно. На него посмотрят, хлопнут глазами и глупо посмеются, будто слова и волнения ничего не стоят. «Придумываешь и сочиняешь», но почему-то даже через все сочинённые им рассказы в том кабинете стойкий запах гари сохраняется постоянно. Опасность и неуверенность, дрожащие руки и потные ладони — часть его жизни, он не помнит ни одно утро без панических атак и ни одну ночь без мучительной бессонницы. Мучается и изнывает каждый день, заглушая необходимость во сне новой порцией работы. Не думать, Наиб, и механически заводить машину, разрешая пассажиру включить надоевшее радио. Оно вопьется в голову и разъест доли мозга, будто их пробили орбитокластом, — Субедар удручённо выдыхает. — Знаете, это моя любимая песня. Илай вслушивается в поток бессвязных слов, которые в одночасье и вправду имеют смысл и переплетаются с бессмысленным потоком мыслей автора. Он пытается втянуть и слушателя, получается паршиво. — Да что вы. — Вправду. Столько воспоминаний. Неужели у вас нет любимой песни? — Не помню. — Удручает. Незатейливый диалог, разбавляющий висящую тишину, как нажатие сапогом на грудь и выбивание всего недавно проникшего к лёгким воздуха. Так старательно вдувать и насыщать, чтобы вытолкнуть силой и оставить в боли кривить лицо, но Реклюз и вправду в старании исправить ситуацию. Ноги вытягиваются до упора, а вес перекладывается на копчик, как несравнимая ноша под конец поездки, которая будет давить сильнее и, впоследствии, ныть больше. Нестерпимая боль, сравнимая с переломом таза, сменится на быструю ходьбу и выскочивший сустав, сколько он это проходил и всё равно продолжает делать. Извращенская привычка и хруст в колене при сгибе, пора бы наведаться в аптеку за мазью. Чужая сосредоточенность и напряжение передаётся напрямую, заставляя энкодер на магнитоле прокрутиться в обратном направлении и замолкнуть почти полностью, оставляя после себя лёгкий шёпот. Он, как успокоительная терапия, заставляющая не сосредотачиваться на мыслях и всё ещё быть уверенным в сохранённом образе. Снова те же грабли, бьющие по лицу с новой силой и не забывая повторить отпечаток, не сходящий от старого удара. — Я вас видел. Ваши круги под глазами и несвойственно бледная кожа выдают. — Мы не могли с вами видеться. — Да? Побудьте не такими критичными и вспомните. Илаю приходится чуть поменять позу, склоняясь весом в бок и прикладывая два пальца ко рту, словно имитируя папиросу. Не хватало. Взгляд украдкой скользит по лицу, замечая обветренные на морозе зубы и сорванные корочки на заживших местах, ожоги от сигарет на тыльных сторонах ладоней и вид, свойственный только мертвецам. — Глядя на вас, только один вывод: вы убиваете себя. — Я знаю. Я делаю это осознанно, а тебе должно быть всё равно. Хочешь поиграть в благодетеля? — Я не привык оставаться в стороне, позволяя кому-то умирать у меня на глазах. Неужели у работников полиции такие маленькие зарплаты? Наиб заставляет себя промолчать, не сосредотачиваясь; прикусив язык, он смотрит лишь вперёд. Лишние мысли — плохо. Они заставляют голову сжиматься в невыносимой боли, которая переходит в глаза и, будто червь, выедает их изнутри. Терапия иголками, только в глаза и только изнутри, когда они пульсируют наподобие крыс и создают стойкое ощущение, что с каждым новым движением сосуды разрываются. Капилляры лопаются, и эта кровь сворачивается моментально, создавая тромб, что тотчас оторвётся и избавит от мучений. Но, к сожалению, остаётся лишь проглотить вязкую слюну. Чужой язык ловок, и, сколько бы Субедар ни пытался разбить чужой образ, это не удавалось. Не удастся и сейчас уйти от разговора. Его вынуждают впиваться ногтями в руль и слишком уж нервно крутить его в разные стороны, сохраняя машину на полосе и заворачивая во двор, объезжая пробки. Только бы не стоять на месте и сменять картинку перед глазами: это необходимо, это отвлекает и помогает. Когда любуешься фонарями, бьющими в глаза, и слепящими фарами различных машин, вон там проехала грузовая, а вот тут проскочила, подобно молнии, легковая и оглушила твои пульсирующие глаза ярким светом дальних фар. Водители эгоисты и не обращают внимания на других, включая дальний и наслаждаясь хорошей видимостью дороги. Наиб знает: он такой же. Илай хмыкает на реакцию и обнаруживает собственные руки, сложенные в локтях, а голову откинутую на сиденье. Шее нужно расслабиться, дорога домой от того переулка долгая. Долгая и такая же нудная, как и чужая реакция на помощь. Вытянуть тонущего из болота, в которое он сам занырнул, — разбиться насмерть и остаться вживых, но с тысячами переломами и неспособностью к существованию. Мировоззрение Реклюза чёрствое, но ссылающееся на мягкость в нужных темах, которая выражается заботой к незнакомцу. Слова, пропитанные концентрированной кислотой, которую обычно дают для опытов в лабораториях, и в 80% случаев из 100% оставляют огромные непоправимые последствия, звучат далеко внутри и не вырываются наружу, пока не настанет нужная секунда. Вынашивать такое хуже некуда: они отравляют изнутри и, словно рыбе, дают толчок гнить с головы, наполняясь паразитами и готовя деликатес для опарышей. Сложить руки на груди и, выдохнув, поежиться от свободных губ. Жаль, в салоне нельзя курить. — Если вы работой пытаетесь заглушить переживания, то получается из рук вон плохо. Я дышу ими, и чувствуете, не тот результат, так? — Вы много говорите. — О, ясно. И предохранитель слетает с пистолета, обнажая дуло и давая волю выстрелить прямо в лоб, впоследствии растирая растекшийся мозг по стене пальцами. — Устраиваешь лекцию о жизни и трактовке, а сам, значит, даже перед такими ублюдками личико строишь? — Я просто поговорил с ним. Наиб видел эти разговоры достаточно раз, чтобы сделать выводы. Частый клиент в их агентстве, настолько, что глаза истошно молят о неведении его бежевого плаща и несъёмной повязки. Они не разговаривали до этого и не поговорят больше никогда. Ну, как минимум, сходясь с планам самого Субедара. — Нет уж, погоди. Ты прекрасно знаешь, кто он. Какой тебе толк от того, что такой, как он, будет думать о тебе хорошо? Зачем продолжать терпеть, если он будет относиться к тебе так же, как с другими? — Потому что я не имею привычки грубить всем подряд только из-за того, что я этого захотел. Смотрю в будущее, знаешь ли. — А это не грубость сейчас была? — Следите за дорогой. И остаётся лишь послушаться, вгрызаясь глазами в мелькающие деревья по бокам и гуляющих по тротуару людей. Те сменяют друг друга, и каждый, если вглядеться, занят только собой. Этот акцент идёт на свои движения, мысли, эмоции, внешность и заботы; каждый из них — личность, живущая по своей трактовке, и узнать, почему человек, сидящий рядом, увлёкся далеко не своей, — высшая грубость. А тебе не грубили, инференс? Это непрофессионально, но и ты не на работе для такого. Целостным диалог не выйдет, он будет прерываться и попытки Реклюза ухватиться за эту руку — жалкие и оканчиваются звенящей неудачей в ушах. Скользкая рука ныряет в болото, которую вскопали и залили торфом намеренно, ныряя туда с головой и глотая грязную, покрытую водорослями, что хрустят на зубах, воду. Трясина засасывает и Илай сам не замечает, как голова начинает кружиться от резкого прилива чистого, какая бы ирония не была, воздуха вне салона. — Оставьте отзыв. — Отзыв о вашей грубости? резонно, обязательно. — Напишите на бумаге в бардачке ваши недовольства. остались довольный поездкой? — О, превосходно. — Иначе меня уволят, разве хорошо? — Я был бы рад. И дверь хлопает, оставляя его с ничем и лишь поучительными попытками. Фосген родными руками обволкаивается и снова впивается в голову, закрывая глаза насильно руками и погружая толи в бессознание, то ли до одури нудный сон. Илай этим вечером наведается в аптеку, уходя от туда без всякого крема и словив себя на мысли, что, впрочем, на сигаретный смок тот воздух похож и не был.