Когда падут небеса

Она не удостоила меня ответом. Лишь безмолвствовала, и в этой тишине это было красноречивее любых слов. Что ж... Предчувствие успеха этого эксперимента, острого и сладкого, как лезвие, омытое нектаром, коснулось моего сознания. Не смел и помыслить, что столь бесценный образец сам падет в мои руки, да еще столь безропотно. Об этом ни единая душа из Ордена не должна прознать. Слишком уж он ценен. Чрезмерно. А посему он будет принадлежать лишь мне. Единолично. Я медленно выпрямился, отстраняя ее хрупкую фигуру от себя, ощущая, как тепло ее тела сменяется прохладой осеннего ночного воздуха. Она лишь вперила в меня взор, исполненный немого недоумения и сломленной покорности – точь-в-точь молодая лань, дрожащая в силках, из чьих темных глубин еще не ушла жизнь. Ее облик, озаренный мерцающим светом, был поистине возвышен в своем совершенном поражении.

***

Дотторе провел рукой по воздуху, и пространство покорно разошлось, исторгнув с тихим шепотом искаженной реальности потертый дневник. Клубы сизого дыма, пахнущие озоном и старыми чернилами, закружились вокруг его пальцев. Тень, отброшенная его высокой фигурой, на мгновение слилась с тьмой у окна, пока он, не глядя, пролистывал испещренные трепетным почерком страницы. Затем раздался хлопок. Не быстрый и громкий, а медленный, мерный, разобщенный с весельем за стенами. Холодный, лишенный человеческого тепла звук, похожий на сухое сочленение кости с костью. — Браво. - его голос не был громким, но заполнил собой каждый угол этой комнаты, как чернильное пятно расползается по свитку. - Браво, моя дорогая. Великолепно. Такой плотный, концентрированный нарциссизм страдания. Редко когда попадается столь чистый образец. Он сделал шаг вперед, и алые зрачки, тлевшие в полумраке, вспыхнули не издевкой, но жадным, почти сладострастным научным интересом. Свет из окна выхватывал блеск его украшений на одежде. — «Я умерла в тот миг, когда родилась». Сильный риторический ход. Полная капитуляция перед биологическим фактом собственного существования. Удобная позиция. Снимает всю ответственность. Ты не жила, а значит, и не могла потерпеть неудачу. Гениально. Он приблизился, и шершавая подушечка его пальца, холодная, несмотря на зной ночи, прикоснулась к виску Аллии, будто метя точку, где рождаются эти саморазрушительные мысли. Он надавил с безжалостной, точной силой, вынуждая ее отклонить голову и опустить взгляд, подчиняя малейшее движение. — «Неведение - дар счастливых». О, безоговорочно. Но ты же не из числа этих блаженных, не так ли? Ты сама избрала путь знания. Жаждала его, как путник в пустыне жаждет мираж родника. А теперь проклинаешь жажду, увидев соль на губах. Типичный парадокс незрелого, но кипящего интеллекта. Его рука скользнула ниже, к основанию ее горла, не сжимая, не угрожая удушьем, а просто ощупывая учащенную, птичью пульсацию крови под кожей – живой, трепетный ответ на его мертвенный холод. — «Прах сыплется из моих рук». Поэтично. Крайне поэтично. Но что есть этот «прах», моя дорогая? Нейроны? Синапсы? Воспоминания? Химические соединения, которые можно измерить, взвесить, а при должном умении - и восстановить. Ты говоришь о душе, как последняя конченная алхимичка, верящая в философский камень, сама того не осознавая. Ты жаждешь не смерти. Ты жаждешь трансмутации. Но не имеешь ни смелости, ни знаний ее совершить. Он наклонился к ней, и его дыхание, пахнущее озоном разряженного воздуха, металлом и слабым, горьким отголоском алкоголя, овеяло ее лицо. — Твое самоуничтожение – не более чем детский бунт. Истерика у зеркала. Ты взываешь к бездне, лепечешь ей свои вирши, лелея надежду, что она заметит твое страдание и сочтет его достойным внимания. Но я… я и есть та бездна, что взирает на тебя в ответ. И мне нет никакого дела до твоих виршей. Меня пленяет не жалкое содержание, но механизм, что их порождает. Меня интересует та боль, что заставляет твое сознание изливаться такими маленькими ужасными историями, а не их жалкое эстетическое обрамление. Дотторе произнес последнюю фразу с ледяной, неоспоримой уверенностью, в которой не было места ни состраданию, ни насмешке – лишь голый, ненасытный интерес исследователя, нашедший уникальный препарат. — Кончай с этим самобичеванием. Оно банально и предсказуемо. Раз уж ты вручила себя в мои руки, искав помощи… - его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по ней сверху вниз, оценивая, взвешивая, приписывая к каталогу, - …отныне ты живешь по моим правилам. И, о, моя дорогая, мне будет глубочайше наплевать, если исход этого опыта разойдется с твоими девическими ожиданиями. Его слова висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как каменные скрижали. Они не оставляли места для чего-либо, кроме покорного молчания. Но из самой глубины ее сломленного естества, из-под обломков ее гордости, родился слабый, едва слышный звук. — Нет... - это был не голос, а всего лишь выдох, хриплый шепот, застрявший в пересохшем горле. Она сама, казалось, испугалась этого звука, и ее пальцы судорожно сжали шелковые складки платья. Алые глаза Дотторе сузились с видом ученого, наблюдающего за неожиданным, но предсказуемым движением подопытного насекомого. Он не прервал ее. Он позволил ей говорить, и в этом разрешении было больше презрения, чем в любой грубой силе. — Нет? - он мягко повторил, и в его интонации не было вопроса - лишь констатация факта, приглашение к самоубийственному диалогу. Его палец все так же лежал у ее горла, ощущая, как учащенно бьется там жизнь, пытаясь вырваться из клетки страха. — Это... это не... истерика... — выдавила она, с трудом поднимая на него взгляд, полный слепой, животной муки. Каждое слово давалось ей ценой невероятных усилий, будто она вытаскивала их из самой пустоты, что он в ней обнаружил. — Это боль... настоящая. Вы... не можете просто... перевести ее в формулы... На ее глазах выступили предательские слезы — жгучие, унизительные. Она ненавидела их почти так же сильно, как ненавидела себя в этот миг. Дотторе наблюдал за ними с холодным, клиническим интересом. Он медленно, почти с нежностью, провел большим пальцем по ее щеке, собирая соленую влагу. Жест был интимным, но лишенным всякого тепла - словно он собирал редкий реагент. — О, моя дорогая, - его голос стал тише, почти ласковым, и от этого - лишь страшнее. - Именно это я и имел в виду. Ты говоришь о «настоящей» боли, как будто существует какая-то иная. Вся боль - это всего лишь электрические импульсы и сложные коктейли из нейротрансмиттеров. Ты ощущаешь ее как нечто возвышенное, уникальное, присущее лишь тебе... но это всего лишь химия. Прекрасная, сложная, но... всего лишь химия. Он наклонился еще ближе, и его губы почти коснулись ее уха. — Ты права в одном. Я не могу просто перевести ее в формулы. Сначала ее нужно изучить. Каталогизировать. Измерить ее амплитуду, частоту, интенсивность... Заставить ее служить. Твои слезы, этот дрожащий голос, эта жалкая попытка защитить свою боль от меня... это бесценные данные. Ты сама, сама того не ведая, предоставляешь мне их. Его рука скользнула с ее горла к затылку, его пальцы вцепились в ее волосы, не причиняя боли, но и не позволяя отступить ни на миллиметр, фиксируя ее в пространстве перед ним — пойманную, застывшую. — Твое «нет»... оно самое интересное во всей этой сцене. Оно доказывает, что воля еще не сломлена до конца. Что материал податлив, но требует дальнейшей обработки. Ты ищешь во мне палача или спасителя, Аллия? Я - ни то, ни другое. Я - просто человек науки. А ты... ты оказалась куда более занимательным исследовательским проектом, чем я мог предположить. В его словах не было угрозы. Была констатация. Факт. Закон природы. И в этой леденящей душу невозмутимости, в этом интеллектуальном насилии, рождалась та самая, извращенная химия — темное влечение того, кто уничтожает, к тому, кто оказывается достаточно силен, чтобы на миг воспротивиться уничтожению. И тогда он рассмеялся. Тихий, низкий, безрадостный звук, больше похожий на скрежет шестеренок в часовом механизме, чем на проявление веселья. Аллия вздрогнула, ее испуганный взгляд метнулся к его лицу, ища в нем хоть намек на понятную ей эмоцию, но не найдя ничего, кроме леденящего душу интеллектуального любопытства. Она отпрянула глубже в бархатные подушки низкого оттомана, ощущая себя пойманной зверушкой, нечаянно забредшей на территорию, откуда нет возврата. — Аллия... - произнес он ее имя, растягивая звуки, смакуя их на языке, словно дегустируя редкое вино. - Милая, наивная Аллия. Ты вошла в лабораторию, даже не спросив, какие опыты здесь ставят. Профиль его лица, освещенный призрачным светом ночных светильников Сумеру, казался высеченным из бледного мрамора. Уголки его губ приподнялись, и в этом жесте обнажились острые клыки. Были ли они даром крови, частью чудовищной модификации или просто игрой сумрака - Аллия не знала. И в этот миг ее ум, затуманенный страхом, даже не пытался анализировать. Она лишь застыла, ожидая продолжения, ожидая приговора. — Такую сделку, - продолжил он, его голос стал тише, но оттого лишь весомее, - необходимо скрепить. Заключить на бумаге? Слишком банально. Клятвой? Слишком эфемерно. Нет. Договор между тобой и мной требует... более осязаемого подтверждения. Он сделал шаг вперед, и она инстинктивно вжалась в спинку дивана, но отступать было некуда - лишь холодная стена и его неумолимая фигура, заслоняющая весь мир. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Его рука - быстрая, точная, как движение скальпеля - схватила ее за предплечье. Пальцы сжались не с грубой силой, которая ломает кости, а с холодной, неумолимой мощью тисков, не оставляющей ни малейшего шанса на сопротивление. Он не тянул - он приподнял ее одним плавным движением, заставив встать перед собой, и она, обессиленная, покорно подчинилась, ее ноги едва держали ее. Не выпуская ее руки, он свободной рукой поднес к лицу свою маску. На мгновение его алый взгляд, лишенный теперь всякой маскировки, приковал ее к месту - бездонный, обещающий бесконечность боли и открытий. Затем щелчок, и холодный металл вновь скрыла его лицо, превратив в безличный символ власти. Она лишь успевала поспевать за ним, впрочем, как и всегда. Казалось, эти последние дни - единственное, что она и делала - старалась не отстать от его широкого, неумолимого шага по лабиринтам затемненных коридоров. Была ли в том ее собственная, сломленная воля, прихоть измученного ума или же полное, парализующее безразличие к собственной судьбе? Ведь она всегда могла закричать, могла уехать, раствориться в песках пустыни... но не делала этого. Внутри нее зияла пустота, которую теперь заполняло лишь его присутствие. Когда они достигли его личных покоев, он не просто открыл дверь - он распахнул ее одним резким движением, и створки с глухим стуком ударились о стены. Прежде чем она успела сделать шаг, его рука толкнула ее в спину - не грубо, но с непререкаемой силой, отправляя ее вглубь комнаты. Она споткнулась, ударилась плечом о холодную, идеально гладкую стену, и мир на миг поплыл перед глазами. Его комната... Она была аскетичной до стерильности, идеально чистой и лишенной каких-либо следов личного быта. Воздух был неподвижен и пах чем-то металлическим, сладковатым - запахом самой стерильности. Свет от единственного светильника, скрытого в нише, не столько освещал пространство, сколько поглощался им, словно стены были выкрашены в цвет кромешной тьмы. Или же это в ее глазах, от удара и нарастающей паники, плясали темные пятна? — Дотторе... Вы... Неужели вы... - ее голос сорвался на шепот, хриплый от страха и стыда. Она подозревала, боялась этого с того самого вечера в ее комнате, когда маска ученого сползла, обнажив хищника. Она знала, что этот миг настанет, но никак не могла подготовить к нему свою душу. — Молчи. - его приказ прозвучал негромко, но с такой леденящей железной волей, что ее челюсти сами собой сомкнулись. Он приблизился к ней беззвучно, как тень. - Я проявлял сверхъестественное терпение. Играл в твои жалкие интеллектуальные игры. Но всякому изучению приходит конец. Наступает фаза практического применения. Он прислонился к ней, всем телом, прижимая ее к стене. Не как любовник - как коллекционер, пришпиливающий бабочку к картону. Его ладонь скользнула по шелку ее платья, по внутренней стороне бедра, и ее кожа задрожала под холодным кожи. — Ну, чего же ты трепещешь, моя маленькая экспериментаторша? - его голос прозвучал прямо у ее уха, губы почти касались ее кожи. - Разве не ты сама, всем своим существом, каждым жестом и каждой строчкой в том дневнике, жаждала этого исхода? Жаждала, чтобы кто-то сильный наконец-то снял с тебя бремя выбора? Он не ждал ответа. Его зубы - те самые, острые и неестественные - с легкой, почти ласковой жестокостью сжали ее мочку уха. Боль была острой и унизительной. — Я изучил твою кровь, Аллия, - прошептал он, и в его голосе зазвучала та самая, ненасытная научная жадность. - Капля за каплей. В ней... столько многообещающих аномалий. Таких, что академики из Академии сгорели бы от зависти. Но будешь ли ты достойна узнать, какие тайны ты носишь в своих сосудах?.. - Его рука на ее бедре сжалась, обещая и боль, и пытливое обладание. - Это знание нужно заслужить. Не стихами. Не истериками. А полной, безоговорочной капитуляцией. Здесь и сейчас. Аллия зажмурилась, вцепившись пальцами в ледяной, отполированный до зеркального блеска камень стены за ее спиной. Ее дыхание сбилось, превратившись в короткие вздохи; сердце колотилось в висках, отдаваясь глухим гулом в ушах. Он прижимал ее всем телом, не оставляя ни миллиметра для бегства, и все же... в его позе была чудовищная, выверенная пауза. Он ждал. Выжидал. — Шаг навстречу, - тихо произнес Дотторе, не повышая голоса, но в гробовой тишине комнаты его слова прозвучали громче любого крика. - Всего один. Я требую, чтобы это решение было осознанно тобой. Добровольная передача образца в руки исследователя. Он отстранился - ровно настолько, чтобы между их телами возникла узкая полоска пространства, наполненная мерцающим напряжением. Его ладонь все так же лежала на ее бедре, холодная кожа ладони жгла через тонкий шелк, не позволяя отступить, но и не притягивая силой. Эта пауза, растянувшаяся в вечность, была изощреннее любой пытки: он не ломал ее - он заставлял согласиться на слом. — Ты боишься? - он наклонился к ней, и даже сквозь маску его взгляд ощущался кожей. - Прекрасно. Страх делает выбор чище. Его пальцы скользнули под ее подбородок, приподняв лицо, заставив встретиться взглядом с алыми точками в маске. — Скажи мне, Аллия, - его голос стал низким, почти ласковым, обволакивающим и оттого невыносимо чудовищным, - ты отдаешь себя в распоряжение моей науки добровольно? Или ты предпочитаешь, чтобы я рассматривал тебя как безгласный, лишенный воли объект? Как простой биоматериал в колбе? Ее губы дрогнули. Внутри все кричало, рвалось на части, требовало бежать, но ее ноги, предательские, слабые, сами сделали этот крошечный, почти невидимый шаг вперед. Шаг в бездну. Металл и керамика его маски холодно блеснули в тусклом свете, когда он склонился к ней, и низкий, удовлетворенный звук, похожий на рычание механизма, сорвался с его губ. — Вот так, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала темная, извращенная нежность. — Именно этого я и ждал. Осознанного согласия. Он снова прижал ее к стене, но теперь уже не как коллекционер - как владелец, получивший наконец право распоряжаться долгожданным приобретением. Его пальцы вцепились в ее волосы у затылка, крепко, окончательно, лишая последней возможности отвести взгляд или отвернуться. — Добровольная капитуляция, - его дыхание смешалось с ее прерывистым, испуганным выдохом. - Самый редкий и ценный материал. Он меньше подвержен деградации от стресса. Его реакция... чище. Его свободная рука скользнула между ними с хирургической точностью. Тихий, звучный щелчок маски прозвучал как щелчок взведенного курка. И прежде чем она успела осознать это, его губы нашли ее уста. Это не был поцелуй в привычном смысле. Это было захватничество, присвоение. Сначала медленное, изучающее - он анализировал ее первоначальную реакцию, сопротивление, которое тут же было сломлено подавляющей силой его напора. Он углублял поцелуй, методично и неумолимо, вытесняя воздух, панику, саму мысль о возможности иного исхода, кроме полного подчинения. Он ощутил на своем языке соленый вкус ее слез - слез страха и унижения - и это вызвало в нем не жалость, а холодную, удовлетворенную вспышку интереса. Где-то внизу, под строгим контролем его воли, клубилось животное пламя, но он держал его на коротком поводке, превращая в инструмент давления. Его ладонь подняла её запястье к стене, легко, но так, что вырваться было невозможно. Вторая рука скользнула к её подбородку, поднимая лицо так, чтобы она не могла отвернуться. — Смотри на меня, - тихо приказал он. И его голос был не громче шёпота, но каждая нота пронзала её, будто удар хлыста. Он наклонился, губы коснулись её, но не в поцелуе - это было больше похоже на изучение. Он задерживался, едва касаясь, то на её губах, то на виске, то у основания шеи, словно фиксировал реакцию в памяти. Каждый её вздох, каждая дрожь тела отзывались в его взгляде холодным удовлетворением. — Видишь? - прошептал он, скользнув пальцами по её щеке так бережно, что от этого бережного прикосновения стало страшнее, чем от удара. - Ты уже отвечаешь мне. Твоё тело предаёт тебя быстрее, чем твои слова. Его поцелуй обрушился внезапно, властно, но недолгим рывком он снова отстранился, оставив её запыхавшейся и обессиленной. В этом отказе - в том, что он не дал ей утонуть в его прикосновении, - было мучение куда острее, чем если бы он продолжил. — Знаешь ли, - он отстранился на мгновение, позволив ей сделать судорожный, захлебывающийся глоток воздуха. Ее губы, распухшие и пламенеющие от грубого воздействия, были влажными и беззащитными. Он наблюдал, как ее горячее, сбитое дыхание опаляет холодную поверхность его кожи. - Я сейчас проявляю невероятную, я бы сказал, научную сдержанность. И ты должна быть мне за это признательна. С любым другим субъектом я не стал бы так церемониться. Но поскольку твой опыт... ограничен, - он произнес это слово с легким, уничижительным оттенком, - я намеренно продлю предварительную фазу. Это обострит твою восприимчивость и позволит собрать более чистые данные о твоей физиологической реакции на последующий стресс. Не дав ей возможности не то что ответить, но и просто осмыслить его слова, он вновь закрыл ее рот своим, на этот раз - жестче, требовательнее. Слюна, лишившаяся возможности быть сглотнутой, тонкой нитью скатилась по ее подбородку на грудь. Он не оставлял ей права даже на дыхание - оно теперь принадлежало ему и даровалось лишь короткими, контролируемыми им промежутками — Теперь, - его голос, лишенный каких-либо эмоций, кроме холодной констатации, прозвучал, когда он вновь позволил ей глотнуть воздуха, - мы переходим к фазе первичного физического осмотра. Я буду фиксировать каждую твою реакцию. Каждое микросокращение мышц. Каждую слезу. Любое сопротивление исказит чистоту эксперимента. Расслабься. Прими это. Его губы, холодные даже сквозь пыл, перешли на шею. Они не ласкали - они метили, изучали реакцию кожи, оставляя на ней темно-багровые отметины, которые он мысленно каталогизировал: «гиперемия, участок повышенной чувствительности». Его дыхание обжигало. Одна его рука продолжала с безжалостной точностью изучать ее грудь, пальцы считывая учащенный ритм сердца, другая - та, что была на бедре, скользнула ниже, к ложу ее стыда. Его прикосновения к самой сокровенной ее части были поверхностными, едва ощутимыми, выверенными как движение скальпеля - не для удовольствия, а для провокации. Он отслеживал малейшую дрожь, непроизвольный спазм, подавленный стон, вырывавшийся вопреки ее воле. Ее сознание действительно плыло, захлестываемое волнами стыда, страха и невыносимого, вынужденного возбуждения. И Дотторе видел это, фиксировал с бесстрастностью сверхчеловека, для которого ее постепенная капитуляция была не личной победой, а лишь подтверждением рабочей гипотезы и получением доступа к новому, крайне перспективному полю для исследований. Он отстранился на долю секунды, задерживая её подбородок пальцами, заставляя смотреть прямо в его глаза. В красных зрачках не было ни капли тепла — только жадное любопытство и наслаждение властью. — Видишь, Аллия? - он произнёс её имя с тягучим удовольствием. - Всё в твоём теле говорит за тебя громче, чем любые слова. Дрожь. Сбивчивое дыхание. Твое возбуждение. Даже то, как ты сейчас пытаешься отвернуть взгляд. Его губы вновь скользнули к её шее, оставляя холодные поцелуи, переходящие в прикусы. Она вздрагивала, не в силах предсказать, где остановится его внимание, и в этом - в этой непредсказуемости - таилась самая изощрённая пытка. Он как будто наслаждался её ожиданием больше, чем самим прикосновением. Ее тело выгнулось под его прикосновениями, не в сладострастии, а в попытке бессознательного бегства - тщетной, заранее обреченной. Каждый нерв, каждая клетка кожи кричала от противоречия: унизительного стыда и предательского, животного отклика на его выверенную, безжалостную стимуляцию. — Любопытно, - его голос прозвучал прямо у ее уха, ровный, лишенный одышки, будто он комментировал результаты со стороны. - Мышечный тонус повышается, но не равномерно. В зонах прямого воздействия - гипертонус, почти спазм. Подавляемая паническая реакция. А здесь... - его длинные, ловкие пальцы, скользнули глубже, отодвигая преграду из шелка и кружев, вторгаясь в теплую, влажную плоть, — ...наблюдается парадоксальный эффект. Мышечная релаксация, явная готовность к принятию. Дихотомия между сознательным сопротивлением и бессознательной физиологической капитуляцией. Восхитительный диссонанс Она застонала - низко, глубоко, против своей воли. Звук был для Дотторе чище любой симфонии, ценнее любой молитвы - необработанный, чистый данных о ее состоянии. Ее тело выгнулось, спиной прочертив дугу по холодной стене, и на мгновение она действительно пала ему в объятия, что позволило его пальцам войти глубже, растянуть ее, изучить изнутри с хирургической точностью. — Именно так, - его голос оставался спокойным, аналитическим, лишь легкое напряжение в нем выдавало интенсивность процесса. - Я знаю, что твой опыт ограничен и лишен... научной строгости. Ни один из твоих прошлых партнеров не ставил целью исследовать твои истинные границы. Сегодня мы восполним этот пробел. Он говорил, и каждое его слово было иглой, вонзающейся в ее мозг, приковывающей ее к реальности происходящего куда сильнее, чем его хватка. Он не позволял ей уйти в забытье, заставить себя думать, что это сон. Он заставлял ее осознавать каждый миг, каждое свое предательское реагирование. В эти минуты, часы или, быть может, целые вечности? Время утратило свою линейную сущность, расплылось в мареве унижения и вынужденного наслаждения. Но в какой-то миг, на самом дне этого омута, где-то среди обломков воли и стыда, раздался тихий, отчетливый щелчок. Не сдаться. Нет. Принять. Принять неотвратимость этой судьбы, этой цены. Шаг за шагом, действие за действием, пройти через это горнило - чтобы однажды, на пепелище всего прежнего, обрести подлинную, выстраданную свободу. Я расслабилась. Не физически - мышцы все так же дрожали от напряжения, - но внутренне. Глубокий, почти звериный вздох, и затем - выдох, с которым из меня будто ушло последнее сопротивление. Дотторе, этот вечный, всевидящий наблюдатель, заметил это мгновенно. Его пальцы, выписывавшие на ее коже сложные, болезненные пассажи, замерли. В звенящей тишине его покоев, где даже воздух казался стерильным и подчиняющимся лишь его воле, мое дыхание прозвучало как капитуляция. — Дотторе... - мой голос был чужим, хриплым от сдержанных стонов. - Прошу... давайте перейдем на кровать. Он замер, и в его позе читалось не удивление, а холодный, аналитический интерес. Я сама, движимая новым, странным спокойствием отчаяния, взяла его за руку - не за запястье, а за пальцы, все еще влажные от моего возбуждения, - и повела к его ложу. Оно было огромным, высеченным из темного, отполированного песчаника, и стелили его накрахмаленные простыни ослепительной белизны, холодные и безжизненные, словно на них никогда не покоилось живое тело. Я опустилась на край, ощущая ледяную гладь под собой. Он встал передо мной, возвышаясь, как темный идол, и его алые глаза за маской изучали меня, выжидающе. В его молчании заключался весь вес его ожидания. — Я знаю, чего вы от меня ждете... - прошептала я, и мои пальцы, дрожащие и неуверенные, потянулись к застежке его брюк. Я ощущала его мощь, его готовность еще у стены, но когда ткань отступила, и я медленно, почти с благоговейным ужасом, высвободила его член, дыхание перехватило у меня. Он был не просто большим; он был воплощением самой его сущности - идеальным, пугающим в своем совершенстве, с бледной, почти фарфоровой кожей, через которую проступала сеть напряженных вен. Власть, облеченная в плоть. Его рука поднялась и легла мне на голову, нежно, почти по-отечески, запутывая пальцы в моих волосах. Но его взгляд, холодный и неумолимый, был взглядом хирурга, готовящегося к вивисекции. Казалось, вся предыдущая псевдо-ласка испарилась, обнажив голую, неприкрытую суть нашего взаимодействия. — О, Архонты... - вырвалось у меня сдавленно. - Мне кажется... у меня не получится... — Ты еще даже не пыталась, - его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости таилась стальная неизбежность. Его рука сдвинулась с макушки к моему подбородку. Пальцы сжали мои челюсти с безжалостной точностью, заставив их разомкнуться. И прежде чем я успела вдохнуть, он направляющим движением ввел себя в мое распахнутое, беззащитное пространство. Мир сузился до этого ощущения. Боже, какой он был обжигающе горячий! Он пылал, как раскаленный металл, заполняя собой все, вытесняя воздух, мысли, сам стыд. Вкус его кожи, соленый и чуждый, смешался с моими слезами. — Да... вот так... - его голос сверху прозвучал приглушенно, с одобрением, в котором сквозило чистейшее, безэмоциональное удовлетворение исследователя, получившего ожидаемую реакцию. - Ты всегда интуитивно понимаешь, как доставить мне максимально ценные данные. Я, конечно, строил предположения насчет потенциала твоего рта, но не ожидал, что его внутренняя среда окажется настолько... стимулирующе приятной. Его пальцы нежно перебирали мои волосы, направляя ритм, в то время как его бедра начали задавать медленные, властные, исследующие толчки, не оставляющие возможности отступления, превращая сам акт подавления в изощренную, невыносимо интимную форму темного соединения. Мир сузился до тактильных ощущений: обжигающая теплота его плоти, металлический привкус собственной крови на губе, кусаемой до боли. Его пальцы, сплетенные в моих волосах, не были грубы — они были безжалостно точны, задавая мерный, неумолимый ритм, в котором угадывался ход какого-то чудовищного метронома. Воздух вытеснялся из легких, сознание заволакивалось туманом, но сквозь него пробивалась ледяная, ясная мысль: я выбрала это. Я сама выбрала это. Это осознание стало моим единственным якорем. Я перестала бороться с спазмами гортани, с рвотными позывами. Вместо этого я сфокусировалась на дыхании, коротком и прерывистом, приноравливаясь к его движениям. Мои собственные руки, до этого беспомощно лежавшие на коленях, поднялись и обхватили его мощные бедра, не чтобы оттолкнуть, а чтобы обрести точку опоры, чтобы глубже принять его ритм, сделать его своим. Дотторе замер на мгновение. Его пальцы в моих волосах слегка сжались. Он почувствовал эту минимальную, но красноречивую перемену — не пассивную покорность, но активное, пусть и вынужденное, соучастие. — Любопытно... - его голос, немного сдавленный, прозвучал сверху, и в нем впервые появились ноты неподдельного, почти профессионального удивления, смешанного с удовлетворением. - Адаптация происходит быстрее прогнозируемой. Ты учишься. Не просто терпишь, а учишься. Восхитительно. Он словно пребывал в глубоком, почти алхимическом трансе, в своём собственном, герметично запечатанном мире, где я была лишь самым совершенным и отзывчивым инструментом, живым источником бесценных физиологических данных. В те редкие, короткие перерывы, когда он милостиво позволял мне отстраниться на локоть, чтобы я могла судорожно глотнуть воздух, обжигающий горло, как крепкий алкоголь из затерянных оазисов, — в эти мгновения, когда слюна и слезы струились по моему подбородку, а весь изящный макияж, нанесенный для бала, был давно стерт его пальцами и его плотью, а дорогие шелковые ткани были испачканы нашими общими выделениями, — в эти паузы он начинал говорить. Его голос был негромким, задумчивым, почти отстраненным, пока одна его рука, сильная и с тонкими шрамами от опытов, все так же властно направляла ритм моих движений, а другая — вдруг начинала ласкать мою шею, его длинные пальцы скользили по влажной коже с пугающей, хищной нежностью, словно изучая пульс редкого существа. — Помнится, была у меня одна... подопытная единица, — он произнес это слово с легкой, ядовитой насмешкой, растягивая гласные. — Как же ее звали... Сорра? Сохре? Имя стерлось из памяти, как стирается ненужная формула с грифельной доски. Помню лишь хруст. Четкий, сухой, как ломающаяся ветка сухого дерева в песчаной буре. Хруст ее шейных позвонков, когда она осмелилась слишком настойчиво, слишком глупо расспрашивать о моих... исследованиях в области механизмов. Его пальцы на мгновение сжались у меня на шее, не перекрывая дыхание, а просто ощупывая, изучая хрупкое анатомическое строение, и по моей спине пробежала ледяная волна страха, тут же смешавшаяся с порочным, почти самоубийственным возбуждением. Он чувствовал эту дрожь — его губы тронула едва заметная, довольная улыбка знатока. — Должен признать, — продолжил он, его рука скользнула к моим вискам, отводя растрепавшиеся, влажные от пота и слез пряди волос с моего лица, и этот жест был одновременно и ласковым, и безжалостно властным, — ты куда интереснее ее. Куда долговечнее. Хоть я тогда и был молод, порывист и не столь... изобретателен, но тот звук... первый (первый ли?.. нет, пожалуй, все же первый осознанный) — он действительно разжег во мне нечто... особенное. Жажду понять предел. Предел прочности человеческой плоти. Предел, за которым дух гаснет, как фитиль, оставляя лишь чистый, незамутненный материал для опытов. Он снова притянул меня к себе, и мир вновь сузился до обжигающей плоти, густого запаха нашего соития и нехватки воздуха, сладкой и мучительной. — Но я надеюсь, — его голос прозвучал приглушенно, пока я старалась не подавиться, мое сознание уплывало в туман наслаждения и покорности, — ты, моя ненаглядная принцесса пустыни, моя драгоценная, единственная в своем роде экспериментальная единица, не будешь допускать таких... глупых, примитивных ошибок. Твоя ценность — не в вопросах. Она — в твоей утонченной уязвимости и в твоей добровольной готовности принести ее на алтарь познания. Не испорти кристальную чистоту эксперимента глупыми словами. Его похвала была леденящей, лишенной всякого человеческого тепла, но она дала мне странную силу. Я позволила себе издать глухой, захлебывающийся звук - не протеста, но усилия, - и он отозвался низким, одобрительным гулом в его груди. Затем он отстранился. Его член с влажным звуком вышел из моего рта. Я судорожно глотнула воздух, горло горело, слезы текли по щекам, но я смотрела на него, не отводя глаз, встречая его алый, изучающий взгляд. — Достаточно для первичного ознакомления, - заключил он, его дыхание было лишь чуть более учащенным, чем обычно. - Ты доказала свою... восприимчивость. Но настоящий эксперимент требует полного погружения. Его руки, сильные и точные, как у хирурга, обхватили мою талию. Он поднял меня с легкостью, словно я была не из плоти и костей, а из перьев и дымки, и без всяких усилий опрокинул на спину на безупречно натянутые простыни. Холодный накрахмаленный лен обжег кожу. Он навис надо мной, его тень поглотила весь свет, весь мир, сузив его до алых глаз и до пульсирующей мощи его тела. Раздался резкий, унизительный звук рвущейся ткани. Его пальцы, не церемонясь, разорвали шелк моего платья - тот самый, на который пришлось отдать целое состояние, последние сбережения, надежду на иной, светлый исход. Как жаль... Словно эхо былой жизни, с характерным, звенящим звуком, на каменный пол рассыпались украшения - безделушки, что когда-то казались столь важными. Их блеск угас в полумраке его спальни. Воздух в покоях был густым и тяжёлым, словно пропитанным дымом наргиле и сладковатым ароматом увядающих падисаров, чей нежный запах не мог перебить медный, животный дух страсти, витающий между нами. Он медленно, с почти ритуальной торжественностью, снял с меня последнюю преграду – кружевные трусики, сотканные из шелковых нитей Порт-Ормоса. Он отшвырнул их прочь без единого взгляда, и этот жест был красноречивее любых слов: отныне в условностях и стыдливости не было нужды. Его пальцы, длинные и утончённые, пальцы алхимика и чудовища, вновь провели по моему лону, уже влажному от его предыдущих, испытующих ласк. Я ощутила его член – раскалённый, твёрдый, как полированный нефрит, пульсирующий живой грёзой у самого входа. И будет величайшей ересью и ложью, если я скажу, что всё моё существо – каждая капля крови, каждый нерв – не жаждала этого болезненного, спасительного вторжения. Грудь тяжело вздымалась под его пристальным взором, отливая перламутром в тусклом свете лунного отблеска, а затвердевшие, болезненно чувствительные соски искали хоть малейшего прикосновения, хоть дуновения прохлады, что струилась из-под ажурных резных ширм. Зрение плыло, в глазах стоял сладкий, опьяняющий туман, сквозь который я видела лишь его – моего демона в обличье учёного, моего палача и единственного зрителя на этом акте саморазрушения. — Посмотрите-ка на неё, — его голос, низкий и бархатный, словно шёлк, натянутый на сталь, был полон язвительного, тёмного восхищения. — Вся трепещущая, как пойманная бабочка на булавке коллекционера. Вся отданная на милость победителя. Разве тебе не стыдно, о, утончённая цветущая плоть, выказывать такую откровенную, такую отчаянную готовность? — Он начал водить своим членом вверх и вниз, не входя, а лишь скользя по распухшим, чувствительным губам, разжигая огонь до невыносимого, унизительного накала. Постельное белье, стало влажным от наших общих выделений, и каждый его движение издавал тихий, непристойный, сводящий с ума шёпот трения. — А ведь мы только начали наш главный эксперимент. Кто бы мог подумать, — он наклонился ближе, его губы едва коснулись моего уха, — что твоя столь восхваляемая мудрость, твоя утончённая натура, жаждет быть растоптанной именно таким... сумасшедшим как я? Его рука, та самая, что могла одним движением рассечь плоть или составить безумный рецепт эликсира, провела по моему раскрасневшемуся, мокрому от слёз лицу, смазывая их солёную влагу. Этот контраст – ласка и жестокость, учёность и животность – сводил с ума сильнее любого яда. А затем — резкий, властный, лишённый всяких прелюдий рывок бедер. Он вошёл в меня одним точным, выверенным, безжалостным движением, словно вонзая скальпель в ожидающий разрез. Боль от растяжения была острой, яркой, ослепительной – из-за долгого воздержания и его поистине чудовищного размера казалось, что он разорвёт меня изнутри, расщепит надвое. Но это была лишь иллюзия, мгновенная, обманчивая реакция на непривычное, долгожданное вторжение. Из горла вырвался сдавленный, хриплый крик, мои ноги инстинктивно обвили его узкие, сильные бёдра, а пальцы впились в плечи, чувствуя под тонкой дорогой тканью его халата стальную, упругую мускулатуру, скрывающую нечеловеческую силу. — Чёрт возьми... — его собственное, всегда идеально ровное дыхание сбилось, и в голосе, впервые за весь вечер, прорвалась искренняя, животная, неконтролируемая эмоция – шокированное, почти яростное наслаждение. — До чего же ты... до невозможности узкая. Готовая порваться, как перезрелый плод харры... Я бы провёл этот опыт гораздо раньше, знай я о таком... исключительном качестве подопытного образца. — Он замер на мгновение, давая мне привыкнуть к его объёму, к чувству полного обладания, и его пальцы, похожие на тиски, впились в мои бёдра, обещая синяки, обещая отметины, что я буду носить как тайные знаки. — Да, я чувствую... каждой клеткой... я действительно могу к этому пристраститься. К этой порочной, совершенной тесноте. Его признание повисло в воздухе, густое и тяжёлое, как запах озона после грозы над джунглями Авидьи. Он замер, погружённый в неё до самой глубины, и в этой абсолютной, напряжённой, болезненной неподвижности была странная, извращённая интимность. Без своей учёной маски, без притворства, его лицо казалось одновременно моложе и старше – острые, словно высеченные из кости черты, бледная, почти фарфоровая кожа, по которой струился лёгкий, солёный пот, и эти алые, как вино из закатных ягод, глаза. Они пристально, с гипнотической интенсивностью, впивались в неё, изучая не просто реакцию тела – он изучал её душу, её дух в этот миг абсолютной, добровольной уязвимости и краха. Затем он начал двигаться. Уже не с холодной, аналитической точностью механика, а с грубой, необузданной, животной потребностью, которую он больше не мог – или не хотел – сдерживать. Его ритм был диким, первобытным, отбрасывающим всю научную шелуху, всю шелковую мишуру цивилизации и обнажающим голую, жгучую, тёмную суть влечения хищника к своей добыче. Каждый толчок был и наказанием, и наградой, боль и наслаждение сплелись в неразрывный, порочный клубок. — Видишь? — его голос сорвался на низкий, хриплый, пророческий шёпот, горячее дыхание обжигало её кожу, смешиваясь с ароматом специй и греха. — Видишь, какая ты на самом деле? Вся дрожишь, как лист в сезон дождей. Вся отдаёшься, как храмовая блудница во время священного празднества. И ты... ты всеми силами пыталась убежать от этого? От себя истинной? Пташка. Ты была рождена для того, чтобы принять меня. Чтобы принять эту тьму. Мы – всего лишь два реагента в одном тигле, и наш союз неизбежен. Мой порыв был отчаянным, инстинктивным — бессловесная мольба, высказанная не через унижение, а через внезапную, жгучую потребность в соединении. Я потянулась к нему, и мои губы, запятнанные солью собственных слез, нашли его холодный, насмешливый рот. И в этот миг он ответил мне не лаской, а новым, еще более властным вторжением. Он вошел глубже, с такой силой, что казалось, он достигнет самого сердца моей сущности, самой сокрытой, трепетной матки. Глубокий, перехваченный дыханием стон, родившийся где-то в основании моего горла, был поглощен нашим поцелуем — не нежным, а яростным, почти каннибальским, в котором не было ничего, кроме голода и обладания. С внезапной, безжалостной силой он перевернул меня на живот. Дотторе убрал мои руки за спину, сведя лопатки, заставив меня выгнуться в унизительной, животной позе. Теперь он проникал в меня под новым, невыносимым углом, и каждый его движением отдавался яркой, почти болезненной вспышкой где-то в самой глубине. Контраст между его мощью, его почти нечеловеческим размером и моей хрупкостью, миниатюрностью, забавлял его — в его низком рычании сквозь сжатые зубы я слышала отголоски этой мрачной усмешки. Его свободная рука скользнула вперёд, чтобы играть с моей грудью, сжимая, щипая перевозбуждённую, налитую плоть, заставляя сосок затвердеть под его грубыми пальцами. Мне не оставалось ничего иного, кроме как уткнуться лицом в парчу подушки, пытаясь заглушить в её складках сдавленные рыдания и стоны, в которых было больше боли, чем наслаждения. — Нас все равно никто не услышит, пташка, — его голос прозвучал сверху, хриплый и полный презрительной нежности. Он сжал мои бёдра ещё сильнее, его пальцы впились в плоть, суля синяки — синие, лиловые, жёлтые, как лепестки экзотических цветов. — Стены Академии помнят крики и посильнее. Не скрывай от меня свои сладостные, развратные вздохи. Я требую их. Они — часть данных. Он двинулся с новой, размашистой силой, заставляя меня поползти вперед по простыне. — Черт… — в его ругательстве сквозилa изнеможение и восхищение. — Я мог бы хоть до самого восхода, до призыва храмовых звонов развлекаться с тобой, выясняя все границы твоей чувствительности… Но жаль, что плоть твоя столь слаба и быстроизнашиваемая. Хрупкий сосуд для такой… всепоглощающей страсти. Его рука, все так же державшая мои запястья за спиной, ослабила хватку ровно настолько, чтобы его пальцы могли переплестись с моими в подобии жестокой пародии на нежность. Другая его ладонь легла на мою поясницу, прижимая еще ниже, еще глубже, заставляя принять его полностью, и я закричала — тихо, безумно, в подушку, уже мокрую от слез и слюны. Он засмеялся — коротко, тихо, и этот звук был страшнее любой угрозы. — Ты сейчас думаешь, что ненавидишь меня, — прошептал он с непоколебимой уверенностью хирурга, констатирующего диагноз. — Но это не ненависть. Это благодарность. Благодарность за то, что я показал тебе тебя саму. Такую, какая ты есть на самом деле. Разрушил все твои иллюзии. И построил на их месте новую, единственно верную реальность. Мою реальность. Он выдохнул, и его дыхание обожгло мне шею. — А теперь… покажи мне, на что ты способна, когда тебе некуда бежать. Добейся своего. Добейся меня. И это был самый страшный приказ из всех. Потому что он не требовал покорности. Он требовал отдачи. Требовал, чтобы я, сломленная, униженная, разобранная по косточкам, нашла в себе силы дать ему то, что он хочет. Чтобы мое унижение стало моим оружием. Чтобы моя слабость стала силой, которой он жаждал. — Ты лишь должна принять меня. Полностью. До самого конца. Без остатка, — его голос был низким, гипнотизирующим шепотом, в котором звенела сталь. — Абсолютно так же, как сейчас твоя плоть принимает мой член. Не так ли, моя жертва? Он перевернул Аллию к себе, заставив ее смотреть прямо в его алые, бездонные глаза. Ее вид — изможденный, истерзанный, но с темным огнем похоти в потухшем взгляде - возжигал в нем неутолимый голод с каждым прерывистым вздохом. Его рука, холодная от напряжения, скользнула по ее телу, медленно, почти с благоговением, словно картограф, наносящий на карту новые, неизведанные земли. Пальцы задерживались на ребрах, ощущая их хрупкость под тонкой кожей, проверяя прочность этого изящного сосуда. Он склонился к ее ложбине, к той трепетной, сокрытой зоне ниже живота, и провел по ней своим горячим, влажным языком — медленный, исследующий путь снизу вверх. Жест был одновременно оскверняющим и обожающим. Он обволакивал ее, заставляя вздрагивать, и периодически прикусывал нежную кожу, оставляя на ней маленькие, багровые печати своего владения. Каждое его прикосновение, каждый шероховатый ласкающий язык заставляли ее выдыхать стон, смешанный с болью и наслаждением. Он смотрел на ее пухлые, истерзанные его поцелуями губы с жаждой зверя, наконец-то добравшегося до водопоя, и все не мог насытиться этим зрелищем, этим вкусом, этой абсолютной властью. Он снова вошел в нее, но теперь его движения были иными - медленными, тягучими, почти медитативными. Он прижимался к ней всем телом, ощущая под своей грудью ее упругие, перевозбужденные груди, чувствуя, как ее сердце колотится в унисон с его собственным. Аллия, побежденная и покоренная, обвила его шею руками, и ее прерывистое, горячее дыхание касалось его кожи. И на это он отвечал томными, низкими вздохами, которых, казалось, такого мужчину, холодного и расчетливого, было невозможно добиться ничем, пока он сам этого не пожелает. Даже эти редкие, скупые звуки, вырывавшиеся из его груди, вызывали у Аллии чувство странного, извращенного триумфа. — Дотторе, прошу... — ее тихий, сорванный шепот прозвучал у самого уха доктора. Он положил голову ей на плечо, его губы почти касались ее кожи. — Скоро, пташка, потерпи, — его голос был обманчиво ласков. — Моя сила... моя сущность скоро войдет внутрь тебя. Сольется с твоей. На этой фразе он провел языком по ее правой скуле, оставляя влажный, холодный след. Она резко распахнула глаза, в которых вспыхнула не похоть, а первобытный, животный ужас. — Что? Дотторе, что это значит? Мы не договаривались о таком! — в ее голосе прозвучала паника, и она попыталась отстраниться, но его хватка стала железной. — Договоры? — он глухо, беззвучно рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Здесь я расчерчиваю границы, а не ты. Уже забыла свой урок? Не противься. Ты не забеременеешь в общепринятом смысле. Я лишь... попробую кое-что новое на своем самом совершенном материале. Его рука сжала ее шею, не перекрывая дыхание, а просто напоминая, кто здесь хозяин. Он возвысился над ней, распрямив плечи, и темп его бедер вновь начал набирать обороты, становясь неистовым, почти яростным. Каждый толчок его члена отдавался глубоко внутри, приятными, почти невыносимыми спазмами, целуя самую сокровенную ее глубину. Стоны Аллии становились все громче, смешиваясь с рыданиями и мольбами. — О, Боги... Дотторе, умоляю... — Я твой единственный бог, принцесса, - прорезал воздух его безжалостный, уверенный голос. Его глаза пылали холодным пламенем абсолютной власти. - Забудь. Архонты Сумеру глухи к мольбам таких, как ты. Их мудрость меркнет перед моим познанием. Его слова прозвучали как финальный вердикт, скрепляющий её судьбу. Внезапная боль, острая и жгучая, пронзила её, но почти сразу же растворилась в волне наркотического тепла, которое разлилось по жилам, тяжёлое и сладкое. Он ввёл в неё не просто семя — это был алхимический симбиот, катализатор, созданный для её уникальной крови. Реактив, который должен был связать их на уровне, недоступном простым смертным. Её тело, ещё секунду назад напряжённое в сопротивлении, обмякло, сознание затуманилось, оставив лишь гипертрофированное ощущение каждого его движения внутри. Мир сузился до него одного — её учителя, её демона, её бога. Финальные толчки были мощными, властными, выжимающими из её горла тихий, сдавленный крик, в котором не было ни боли, ни наслаждения - лишь полное, тотальное истощение. Он замер, извлекая себя из неё с медленной, почти церемонной нежностью. Он отошёл к умывальнику, его движения были такими же точными и выверенными, как и до начала акта. Льющаяся вода, скрип ткани - всё это казалось приземлённым, почти кощунственным после произошедшего. Аллия лежала неподвижно, чувствуя, как странное тепло продолжает пульсировать в её низу живота, окутывая её ленивой, неестественной истомой. Он подошёл к гардеробу и без колебаний достал платье, словно уже был подготовлен к такому - высокое горло, длинные рукава, сдержанный тёмно-зелёный бархат, расшитый золотыми нитями в виде стилизованных листьев падисар. Платье, которое скроет всё - и синяки на бёдрах, и следы его пальцев на шее, и укусы на внутренней стороне бедра. Дотторе сам помог ей одеться, его пальцы застёгивали крошечные пуговицы на спине с той же методичной точностью, с какой до этого раздвигал её ноги. Его прикосновения были холодны и безличны. Казалось, тот демон, что был одержим им минуту назад, снова заточен в глубине его существа, уступив место безупречному и бездушному Учёному. — Ты дрожишь, - констатировал он, его губы коснулись её уха. - Это остаточная реакция на введение катализатора. Твоя кровь, столь богатая архаичной энергией, бурно реагирует на мою... примесь. Наслаждайся ощущением. Это признак твоего превосходства над той серой массой в зале. Он провёл рукой по её волосам, укладывая непослушные пряди, его пальцы на мгновение коснулись её висков, и странное тепло внутри неё отозвалось лёгкой волной. На её лицо вернулась краска, усталость в глазах сменилась неестественным, ярким блеском. Он поправил макияж, скрыв следы слёз, и на её губы лёг тонкий слой красной помады, словно кровь. — Идём, - он предложил ей руку, и его улыбка была идеальной, вежливой, светской маской, за которой скрывалась бездна. - Ты прекрасно выглядишь. Никто и не подумает, что моя скромная помощница только что участвовала в... крайне утомительном лабораторном опыте. Они вышли в коридор. Прохлада вечернего воздуха в роскошных залах Академии обожгла её разгорячённую кожу. Звуки оркестра, доносящиеся из главного зала, казались невыносимо громкими и фальшивыми. Она шла, опираясь на его руку, чувствуя, как платье натирает чувствительную кожу, как каждый шаг отдаётся глухой, влажной болью внизу живота. Когда он шли по коридору, она уловила обрывки фраз проходящих мимо слуг — «Смотри-ка, доктор свою любимицу уже привёл в порядок...», «Бедняжка, бледная как полотно...», — но они тонули в мощном, спокойном фоне его присутствия, которое теперь ощущалось постоянным. В бальном зале царило оживление. Среди гостей мелькали представители Снежной. Дама в мехах с ледяным взглядом оценивающе посмотрела на Аллию и обратилась к своему спутнику: — Какие интересные обычаи в Сумеру, не правда ли, Пётр? Учёные берут себе таких юных... ассистенток. В Нод-Крае за такое лишили бы финансирования. — Тише, Ирина Викторовна, — пробурчал офицер в мундире. — Это же Дотторе. Ему многое прощается. Гений, знаете ли. Именно он затем приблизился к ним с учтивой ухмылкой. — Доктор Дотторе. Ваша спутница выглядит... несколько утомлённой. Наш шнапс мог бы вернуть румянец в её щёки, — он предложил, доставая изысканную флягу. Дотторе улыбнулся холодной, отточенной улыбкой. — Благодарю...(как же его там звали?) Офицер, но моя ученица имеет весьма чувствительную конституцию, — его рука легла на её локоть, и она почувствовала, как он проверяет её пульс — буквально кончиками пальцев, скрыто от посторонних глаз. — Она просто поглощена анализом полученных сегодня данных. Не так ли, моя дорогая? Аллия заставила себя кивнуть, её голос прозвучал тихо, но чётко: — Да, Учитель. Данные... требуют осмысления. Они очень... интенсивные. Офицер из Снежной, с лёгким недоумением кивнув, отошёл, бросив на прощание: — Что ж, преданность науке — это похвально. Как только он скрылся из виду, Дотторе наклонился к Аллии. Его голос упал до интимного, опасного шёпота: — Ты хорошо справляешься. Я чувствую, как бьётся твоё сердце. Оно сейчас бешено стучит. Успокойся. Ты портишь чистоту эксперимента. Затем он отстранился и сказал громче, с лёгкой насмешкой: — А теперь улыбнись той даме из Ли Юэ. Она пишет диссертацию о межрегиональных отношениях и, кажется, взяла нас с тобой в качестве примера «тесного сотрудничества». Аллия послушно повернула голову и улыбнулась. Где-то в толпе кто-то пробормотал: «Какая прелестная парочка... ученица и учитель». Она слышала это. И она знала, что он — нет. Его интересовало только её тело и то насколько она будет полезной. Он был единственным зрителем в театре её существования, и занавес уже никогда не опустится. Оркестр, расположившийся на резном возвышении, выводил томные, замысловатые мелодии, под которые гости вели неторопливые беседы. Благотворительный аукцион был в самом разгаре, и аукционист с горящими глазами зазывал толпу, демонстрируя то древний свиток с картами подземных туннелей Пустыни, то изысканное украшение из перьев экзотической птицы. Аллия сидела рядом с Дотторе, словно изваяние в своём бархатном платье. Она чувствовала его внимание на себе — не взгляд, а именно внимание, словно невидимый щуп, постоянно считывающий её пульс, температуру, малейшую дрожь в пальцах. Он не смотрел на неё, беседуя с коллегой из Академии, но она знала — он чувствует всё. — ...и я всё жду, когда ваше отделение представит, наконец, отчёт по влиянию песчаных бурь на устойчивость архитектурных сооружений, — говорил седовласый профессор с бородкой, попивая вино. — А то наши спонсоры из корпорации «Нефритовый Дворец» начинают нервничать. Им ведь свои проекты в Порт-Ормосе отстраивать. Дотторе издал лёгкий, почти беззвучный смешок. — Успокойте своих спонсоров, Ардашер. Песок может и подождать. А вот их нетерпение может негативно сказаться на...устойчивости конструкции. — Он сделал лёгкий глоток из бокала, и его взгляд на мгновение скользнул по Аллии, будто она была частью этой «конструкции». В этот момент к их группе приблизилась новая фигура. Высокая, подтянутая, в безупречном костюме из Фонтейна, но с дорогим шёлковым шарфом из Ли Юэ на плечах. Панталоне. Его глаза, острые и исследующие, под прищуром оценили ситуацию. — Иль Дотторе, — его голос был бархатным и скользким, как нефть. — Какая неожиданная удача застать вас на светском мероприятии. Обычно вы предпочитаете... более уединённые места. Дотторе медленно повернулся к нему, его выражение лица не изменилось. — Панталоне. Филантропия — тоже форма науки. Изучение щедрости человеческой натуры весьма познавательно. Особенно когда на кону стоят конкретные суммы. — О, несомненно! — Панталоне рассмеялся, но его глаза оставались холодными. Он кивнул в сторону Аллии. — И я вижу, вы привезли с собой... вдохновение. Юная леди, вы, должно быть, обладаете недюжинным терпением, чтобы сопровождать нашего гениального, но такого увлечённого доктора. Аллия почувствовала, как пальцы Дотторе легонько сжали её локоть — предупреждение и команда одновременно. — Мой учитель предоставляет мне бесценный опыт, — выдавила она заученную фразу, чувствуя, как гудит голова. — Скромница, — Панталоне улыбнулся, но его взгляд был лишён тепла. Он снова обратился к Дотторе, понизив голос, но так, что Аллия всё слышала. — Что касается тех... «инвестиций» в ваши исследования Пустыни. Мои партнёры спрашивают о сроках окупаемости. Артефакты, которые вы оттуда извлекли и отправили, пока не оправдали вложений. — Скорость распада - не линейна, дорогой Панталоне, - парировал Дотторе, его голос приобрёл лёгкий, металлический оттенок. - Чтобы получить жемчужину, нужно время и давление. Я предоставлю отчёт, когда он будет готов. И он будет исчерпывающим. Панталоне задержал на нём взгляд, затем кивнул. — Я так и скажу. Надеюсь, ваша жемчужина окажется достойной ожидания. Приятного вечера, Доктор. Мадемуазель. Он удалился так же бесшумно, как и появился. Рядом две профессорши из отделения лингвистики, украшенные драгоценностями, язвительно шептались: — Видала, как он на ту свою ученицу смотрит? Бедная девочка. Говорят, он её по ночам не выпускает из комнаты. — Ну, не такая уж и бедная, - фыркнула вторая, поправляя бриллиантовую брошь. - Карьера у неё будет блестящая. Пока хватит сил. Ты же знаешь, какие у него... методы. Дотторе, казалось, не слышал их. Он наклонился к Аллии. — Ты устала, - констатировал он, и это не был вопрос. Он чувствовал её усталость. - Скоро мы сможем уйти. А пока... посмотри на тот лот. Древний амулет из пустыни. Говорят, он хранит сны своего владельца. Как тебе такая ирония, моя ученица? Он смотрел на неё, и в его алых глазах читалось нечто большее, чем простая насмешка. Благотворительный вечер начал медленно угасать. Гости, утомлённые вином, торгами и светскими беседами, постепенно расходились. Оркестр играл всё тише, а слуги уже начинали бесшумно убирать со столов хрусталь и серебро. Воздух, ещё недавно густой от ароматов, теперь был пропитан усталостью. Аллия чувствовала каждую клеточку своего тела. Бархат платья натирал перевозбуждённую кожу, а в глубине живота всё ещё пульсировало странное, тёплое эхо его присутствия. Единственным желанием было добраться до своей комнаты, до кровати, упасть и провалиться в ничем не охраняемый сон. Хотя она уже знала - её сны отныне не будут принадлежать только ей. Она сделала робкий шаг в сторону личных покоев, но его рука, холодная и твёрдая, легла ей на запястье. Прикосновение было лёгким, но абсолютно непререкаемым. — Куда ты, моя пташка? - его голос прозвучал тихо, но отчётливо, разрезая усталую тишину зала. Он стоял рядом, поправлял перчатки, его взгляд был устремлён куда-то в пространство, будто он обдумывал сложную формулу. — Я... я думала отправиться отдыхать, - прошептала Аллия, опуская глаза. - Вечер был... насыщенным. — Именно поэтому, - он повернул к ней голову, и его алые глаза наконец сфокусировались на ней, заставляя её внутренне сжаться. - После столь интенсивного сбора данных необходим корректный анализ. Ты проведешь ночь в моих покоях. Мне необходимо наблюдать первичные эффекты симбиоза в фазе глубокого сна. Его тон не допускал возражений. Это был не приглашение, а приказ, озвученный с ледяной, научной прямотой. Мимо них, пошатываясь, проходил один из профессоров-спонсоров, его лицо раскраснелось от вина. — О-о, Дотторе! Забираешь свою юную protégé на ночные... консультации? - он хрипло рассмеялся, явно довольный своей шуткой. Дотторе даже не взглянул на него. Его пальцы чуть сильнее сжали запястье Аллии. — Профессор Анаксимен, ваша способность делать примитивные умозаключения прямо пропорциональна количеству выпитого вами сумерского кларета. Я советую вам отправиться проспаться. Завтра у вас лекция для первокурсников. Не думаю, что темы «Основ алхимии» и ваше текущее состояние совместимы. Профессор пробормотал что-то невнятное и поспешил ретироваться, внезапно протрезвев. Дотторе снова обратился к Аллии, его голос смягчился на грани жестокости: — Не обращай внимания на этот шум. Их умы слишком малы, чтобы понять природу нашей работы. Идём. Дверь в его покои бесшумно закрылась, отсекая последние звуки уходящего вечера. Воздух был чистым и вокруг витал лишь его парфюм и аромат лекарств, словно все что было до этого оказалось лишь сном. Аллия стояла посреди комнаты, чувствуя себя нелепо и уязвимо. Бархат платья, который казался таким роскошным, теперь был тяжёлым и неприятным на коже. Но хуже всего было то, что скрывалось под тканью. Навязчивое, липкое ощущение между бёдер, смутный намёк на боль и с каждым движением - влажное, тёплое напоминание о том, что он влил в неё. Она чувствовала это всю дорогу, на аукционе, во время разговоров - его метку, скрытую под слоем бархата и шелка. Она нерешительно переступила с ноги на ногу, её руки сжались в замок. — Учитель... - её голос прозвучал сипло и неестественно громко в гробовой тишине комнаты. - Позволь... позвольте мне сначала принять омовение. Я... я вся... Она не могла подобрать слов, чувствуя жгучий стыд. Дотторе, снявший свой наплечник и перчатки, медленно обернулся. Его алые глаза скользнули по ней с холодным, аналитическим интересом, будто она была сосудом, в котором происходила интересная химическая реакция. — Омовение? — он повторил с лёгкой, почти незаметной насмешкой. — И зачем же нарушать чистоту эксперимента, моя дорогая? Он сделал несколько шагов к ней, его взгляд стал пристальным, изучающим. — Ты говоришь о физиологических последствиях нашего соития. О том, что до сих пор чувствуешь меня внутри себя. — Это не был вопрос. Он констатировал факт, и от его прямолинейности у Аллии перехватило дыхание. — Это не грязь. Это данные. Пока что единственное доказательство состоявшегося симбиоза. Смыть его — всё равно что выбросить результаты суточного наблюдения в помойное ведро. Он подошёл совсем близко, его пальцы потянулись к застёжке на её шее. — Ты будешь спать так. Я буду наблюдать не только за твоими снами, но и за первичной реакцией твоего тела на мой... реагент. Всякая мелочь имеет значение: температура, возможные выделения, твои ощущения при пробуждении. Его пальцы расстёгивали пуговицы на её спине с методичной точностью. Платье, бывшее её защитой, медленно сползало с плеч, обнажая кожу, покрытую мурашками от холода и его пристального взгляда. Аллия стояла, покорная, сжимая веки, пытаясь сдержать дрожь. Унижение было острым и жгучим. — Но... это же... негигиенично, - выдохнула она последний, жалкий аргумент. Дотторе коротко рассмеялся, закончив раздевать её. Теперь она стояла перед ним в одних только чулках и подвязках, вся испачканная им, дрожащая. — Гигиена? - он повторил, как будто это было какое-то архаичное, глупое суеверие. - Мы с тобой вышли за рамки таких примитивных концепций, как «гигиена». Мы занимаемся слиянием, алхимией плоти и воли. Грязь - это всего лишь чужие бактерии. А то, что внутри тебя... это я. И это стерильно. Он провёл рукой по её животу, чуть ниже пупка, и она вздрогнула, чувствуя, как всё внутри него сжимается от этого прикосновения. — Ложись, - его голос снова стал приказным. - И постарайся заснуть. Чем глубже будет твой сон, тем чище будут данные. Не заставляй меня применять... вспомогательные средства. Аллия, побеждённая, послушно побрела к его огромной кровати и улеглась на бок, стараясь не думать о липкой влаге между ног, которую он так ценил. Она чувствовала его взгляд на своей коже, на своем животе. Он сидел в кресле, неподвижный, как изваяние, лишь его глаза, отражающие тусклый синий свет приборов, внимательно следили за ней. Он наблюдал, как её грудная клетка поднимается и опускается, как постепенно стихает мелкая дрожь в конечностях, как её сжатые кулаки разжимаются, а черты лица, искажённые усталостью и напряжением, наконец разглаживаются. Удивительно, но её дыхание довольно быстро стало ровным и глубоким. Её истощённое телом и духом, не выдержало напряжения, и она погрузилась в сон. Глубокий, беспомощный, тот самый, что ему и был нужен. Дотторе поднялся без единого звука. Он подошёл к кровати и несколько минут просто стоял, глядя на неё. Его взгляд был лишён привычной насмешки или холодного любопытства - теперь в нём была лишь чистая, неразбавленная концентрация. Он чувствовал её погружение в сон как лёгкое изменение давления в собственном сознании, как тихое эхо, зовущее его внутрь. Он медленно, почти невесомо, лёг рядом с ней на широкую кровать. Он не прикасался к ней, сохраняя дистанцию в несколько дюймов, но его присутствие было таким же осязаемым, как прикосновение. Он лёг на спину, уставившись в тёмный потолок, но его восприятие было обращено вовнутрь - в тот самый новый канал, что связывал его с её спящим разумом. Сначала это были лишь обрывки - бесформенные вспышки цвета, отголоски звуков с вечера: смех Панталоне, скрип струн, шепот профессоров. Он наблюдал за ними со стороны, как учёный наблюдает за броуновским движением частиц под микроскопом. Затем образы стали уплотняться. Он почувствовал лёгкий испуг, её подсознательный стыд - она во сне пыталась спрятаться, смыть с себя невидимые пятна, но они не сходили. И сквозь этот сон пробивалось ощущение - тёплое, влажное, пульсирующее воспоминание о нём самом, о его заполняющей её плоти. Дотторе невольно сделал медленный, глубокий вдох. Его пальцы сжали простыню. Интересно, - промелькнула у него мысль, уже обращённая к ней, к той части её, что могла его слышать. Твоё тело помнит даже во сне. Твой сон пытается отвергнуть меня, а твоя плоть - принять. Какой любопытный внутренний конфликт. Он позволил своему сознанию коснуться её сна, не вторгаясь, а лишь усиливая его. Он не стал менять сюжет. Он просто... присутствовал. И её сон изменился. Бегство прекратилось. Она обернулась. И он увидел себя - своим собственным взглядом, а не её глазами. Увидел не учёного, не мучителя, а нечто иное - тёмную, неумолимую силу, гипнотическую и всепоглощающую. И во сне она не убегала от этого видения. Она замерла, глядя на него, и её страх начал смешиваться с чем-то другим - с тем же порочным, непреодолимым влечением, что она испытывала наяву. Внезапно её физическое тело рядом с ним вздрогнуло. С её губ сорвался тихий, прерывистый стон - не страха, а чего-то глубокого, почти животного. Её бедро дёрнулось, непроизвольно касаясь его ноги. Дотторе медленно повернул голову и посмотрел на её спящее лицо. На её слегка приоткрытые, влажные губы, на дрожащие веки. — Да... - прошептал он так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. - Вот оно. Первичное проявление. Сонное тело реагирует на ментальный раздражитель. Он не стал убирать ногу. Он позволил её бедру касаться его, чувствуя исходящее от её кожи тепло, ощущая её глубокую, животную связь с тем, что происходило у неё в голове. И он чувствовал, как по каналу их связи обратно к нему течёт волна - уже не её ощущений, а их общих. Смесь её податливости и его голода. Он закрыл глаза, позволив себе погрузиться в этот уникальный симбиоз. Он не просто наблюдал за её сном. Теперь он переживал его вместе с ней. И это было ценнее любых данных, любых отчётов. Это было абсолютное, окончательное обладание.