Прелюбодеица

Матроне Мириам было сорок семь лет, но лицо ее гладкое и белое, как сдобные булочки на пару, и как они — мягкое, пухлое, холодное от слез. Глаза ее велики, темны, и от соленой влаги стали они еще больше и прекраснее. Руки ее, полные и светло-желтые, как масло, изящные, как крылья голубей, были сложены в жесте отчаяния у груди. Мириам шла через пыль, поднявшуюся от множества ног. Она долго ждала у подножия Лба, круглого лысого холма, с канавами, похожими на складки в горести сморщенного чела. Была толпа, теперь — все разошлись, кроме римских солдат, и Мириам решилась подняться. Платье ее — скромное коричневое платье пастушьей жены, а плат ее — темен, густ и тяжел, — он из шерсти черного верблюда. Никто никогда раньше не видел на Мириам этого платка, слишком он для нее дорогой. Солдаты, растащившие одежды Святого, глядели на этот ее платок. Блестели черные зрачки, желтели, как кости, белки. Но разворовать ее одежд, как разворовали одежды сына, они не посмели. «Знаешь, Мириам, — сказала как-то бойкая смуглая торговка хлебом, задержавшись у дома Исы на закате. — Даже если твой сын и не сын божий, то ты — ты-то точно мать божья!» Мириам уважали. Встав у самого подножия креста, запачкав свои белые, мягкие, без мозолей ноги в натекшей крови, она задрала голову. Длинный хвост ее платка достал почти до ее коленей, даже чуть ниже их, потянулся к земле, к крови, которую хотел лакнуть, как кот. — Сынок! — позвала Мириам. — Ты еще жив? — Жив, — губы Святого походили на землю в пустыне — все в крупных, похожих на соты трещинах. Отвечая ей, он разорвал пыльную корочку, и брызнула кровь. — Что ты пришла? — Спасти тебя, — прошептала Мириам. — Не нужно меня спасать, — улыбнулся Святой — кровь потекла из уголков его губ, как два красных уса. — Я за всех людей пострадаю, чтобы завтра мы очнулись в Раю. Мой отец мне так сказал. — Нет, сынок, — Мириам покачала головой и сунула руку в складку платья, и достала — идола, маленького, глиняного идола в виде сидящего на задних ногах быка. — Тебя уже поздно спасти, даже если снять тебя — кровь хлынет из открытых ран, и ты умрешь… Но душу твою, душу твою я еще могу уберечь! Сынок, помолись Ваалу, истинному богу! — Что ты такое говоришь, — обессиленный Святой прянул, вжался хребтом в крестовое дерево, и даже задрожал от красного взгляда бычьего идола. — Матушка, ты не в себе от горя, убери его! — Нет, нет, сынок, — взмолилась Мириам. — Это ты был все эти годы вне себя. Это моя вина, я помутила тебе рассудок — я всем его помутила рассказами о Боге, что не хочет женщины… — Матушка, от горя ты впустила в себя дурные мысли, как бесов порой впускают от отчаяния… — зашептал пророк торопливо, словно боялся слов Мириам, словно хотел ее скорее остановить. — Не говори скверных слов, не бойся. Иди домой, укройся с головой, молись. Я приду к тебе богом, и исцелю тебя, но пока я еще человек… — Бедный мой, глупый, обманутый, — Мириам вскинула руки с идолом, ткнула его под самый нос Святому. — Не будет никакого воскресения — некому тебя воскрешать, сынок… Отец твой — не Бог, он простой, он порочный мужчина, как и мать твоя… — Матушка! — из последних сил, тонким от горя голосом вскрикнул он. — Пощади! — Его звали Дарий, он был из персов — купец, привез в Назарет ладан и мирру, — захлебываясь от спешки, поведала Мириам. — и сам он пах ладаном и миррой, и терпким, мускуным запахом его волов, и пылью далеких дорог… Волос его вился, как лоза, белые зубы сверкали в черной курчавой бороде, губы алели, упругие, сочные губы, как плоть граната. Это в него ты так красив, сын мой, как юный бог! — Матушка, смилостивься! — Я же была четырнадцатилетней юницей, невестой убогого, согбенного Исы-пастуха, у которого в жидкой бороденке застревали крошки и скисало молоко. Дарий подарил мне этот плат — видишь ты его? Черный, как полночь нашей встречи, мягкий и теплый, как объятия двух любовников на пыльной земле в тени миртового древа… Мириам стянула с головы плат, обнажила богатые каштановые волосы свои, которые не поседели даже к ее годам. Римские солдаты так и умолкли, вытаращив глаза на непокрытую голову замужней женщины. Один даже уронил копье. Мириам поднесла плат к самым глазам сына. — Гляди, гляди! Это верблюдья шерсть — нет такой в Назарете, и быть не может… Видишь же, не вру я тебе! Никогда его не носила, стыдно было, а сегодня надела, чтобы тебе доказать. Знала, что не поверишь! — Матушка! — Святой дернулся на кресте — расширились раны в его ладонях, быстрее побежала кровь. — А Иса мне и льняного платка не подарил, все я взяла из дому — а было того немного… Я отдала Дарию свой поцелуй, свое девичество, за одну только ночь блаженства — и за этот прекрасный плат — отдала всю будущность свою… Ну ничего, он меня научил, что надо будет в первую ночь с Исой разлить голубиную кровь — то нехитрое дело… Святой уже не спорил — он сник, повиснув на своих гвоздях, уронил голову на рассеченную кнутом грудь, опустил глаза. Мириам ничего не заметила — глаза ее тоже были опущены долу, а мысль — отдана давнему греху. — Только Иса все не хотел меня брать — должно быть, боялся мужской немощи, не хотел опозориться перед молодой женой… А у меня как назло унялась женская кровь и стал расти живот. Сначала я его туго подпоясывала, потом вовсе сняла пояс — чтобы не было видно под рубахой, — а потом и рубаха натянулась… Мириам сжала свои мягкие губы в жесткую линию, бросила на землю плат верблюжьей шерсти и снова сунула под нос сыну идол. — Выдумала я все про явившегося ангела и про бога! Чтобы от позора спастись, а оно вот как вышло… Помолись Ваалу, сынок! Еще не поздно. — Уйди от меня! — прохрипел Святой. — Тебя одурманили бесы, подсунули тебе эту тряпку и послали меня искушать! — Нет же, сынок… Слезы выступили на глаза Мириам. — Помолись Ваалу! Пока еще не поздно! — Уйди, уйди, уйди же! Ради отца моего… — Давно я разлюбила твоего отца! И купца Дария, и пастуха Ису. Только тебя я люблю, сын мой, и ради тебя открываю свой самый страшный обман! Никакое безумие, никакое искушение не толкнуло бы меня на это. Только любовь моя к тебе — как же ты не поймешь? Только из любви такое и делается! Помолись, сыночек… Помолись, миленький… Мириам не заметила, что упала на грудь голова Святого, и не заметила, что глаза его не закрылись — остались открытыми, блестящими, круглыми. На один села мошка, поползла чернотой по кроваво-красному белку. Святой не дрогнул. — Отойди, мать, — буркнул солдат-копьеносец. — Запачкает. — Чем это? — словно от сна очнулась Мириам — торопливо укрыла Ваала в складках платья и поглядела на копьеносца. — Дай мне с сыном проститься! — Простилась уже, — пожал плечами копьеносец. Мириам не отходила. Тогда он оттеснил ее чуть плечом и ударил Святого в грудь. От острия копья прыснула кровь, и, как и обещал солдат, запачкала лицо, руки и платье Мириам. Она вскрикнула и закрыла ладонями рот. — Ну, мертв? — спросил один из солдат. — Мертв, — кивнул копьеносец. И ушли. Мириам же осталась одна. Простояла так до самого заката, пока не спустилась тьма. Тогда и Мириам опустилась — упала на колени и прижалась лбом к грязным стопам сына. — Жив ты, сынок? — позвала она, как давеча. Он ей не ответил. Тогда Мириам подобрала свой платок, наскоро обмоталась им. Колени ее уже были не те: чтобы подняться, пришлось опереться на крест. Горько вздохнув, она прошептала: — Что ж, сыночек… Значит, и дальше врать придется: вдруг все так поверят, что и в самом деле богом станешь?