Буаратта

      — Амо! Амо ри! — кричала киалийка, шедшая впереди и тянущая за собой чёрную цепь.       Вермон был впереди, за ним Йозеф, за ним Андреа — и так по очереди, скованные одним рядом колец. Все они рабы, которых должны были продать в Аклуа — чужой стране, за морем, но белокожие работорговцы не предполагали, что, забравшись глубоко в лес, на них нападёт краснокожее племя. Вермона и его собратьев по несчастью тоже могли зарубить, но вовремя заметили, что их руки скованы кандалами, одежда старая и поношенная, волосы засалены, а на лицах и руках ссадины и синяки. Увидели, что они не свободные люди, как те, которые везли их. Киалийцы это поняли, начали осматривать, обхаживать и обнюхивать.       Краснокожие дикари были черноволосы, узкоглазы и остроносы, босоноги, но на телах их были хлопковые туники, расписанные изощрёнными древними символами, лица покрывала белая краска, в волосах были листья, ветви, цветы. Глаза их широко открыты, они изучали всё, до чего могли дотянуться.       Вермон не подавал виду, не двигался, а Йозеф слева от него скалился, защищался, хоть и сил никаких не было. Ели они три дня назад. Их морили голодом, чтобы они не оказывали сопротивления. Накормить планировали потом, чтобы продать на плантации другого белокожего человека. Накормить, чтобы придать товарный вид.       Вермон потянул цепь, а Йозеф шикнул на него.       — Они нас убьют! — прошептал он.       — Мы этого не знаем… — без надежды ответил Вермон.       Киалийка услышала их перепалку и подошла с копьём, обвязанным пёстрыми перьями, на перевес. Опустилась на корточки и взяла металл в руки, пощупала, помяла, укусила, потом попробовала просунуть остриё копья, но её дёрнул за плечо соплеменник.       — Ё-ё! — грозно сказал тот. — Буаратта!       — Буаратта! — воскликнула та и подпрыгнула. — Амо! Амо ри!       — Ни слова не понимаю, — вздыхал над ухом Вермона Йозеф.       — Будто я понимаю… Но пока… они нас не собираются убивать.       — Но и живыми сохранять тоже.       — Ты этого не знаешь.       — И ты.       Вермон дёрнул цепью так, чтобы толкнуть Йозефа — за время заточения он научился этому трюку, а его товарищ по несчастью тихо шипел, видя перед собой собранные в грязный хвост жидкие, каштановые волосы. Это то, что он уже видел постоянно, и не мог сказать, что этот вид не был ему самым близким.       Несколько часов они плутали между деревьями, кустами. Лес становился более тёмным, плотным, он закрывал свои ворота. Никаких засечек не было. Вермон на пике усталости пытался их найти, запомнить путь обратно, вертел головой и спотыкался, тянул других, а киалийка с цепью помогала встать, приговаривая:       — Домика локо, домика локо. — Она гладила по плечу, и её собратья помогали Йозефу, Андреа, Клавьеру, Паулю, всем тем, кто сидел на цепи и поддавался тому, что чувствовал на цепи каждый из них.       Только обернувшись, Вермон увидел, что некоторые из киалицев — в основном мужчины, несли на своих плечах убитых ими работорговцев. Забрали с собой трупы. Трупы и живых. Как трофеи? Или как добычу? Вермон предпочёл не думать и направился за киалийкой.       Они добрались до деревни, которую огораживал кособокий забор из стволов деревьев, привязанных друг к другу, но что вызвало на лице Вермона нервную улыбку, это привязанные человеческие и животные кости, а внутри деревни — целые статуи из них.       Они вполне могли стать завтраком, обедом или ужином для этих дикарей.       Их расположили около огромного дома, который был намного стройнее и собраннее, нежели встретивший их забор. Словно сотворён другим человеком. Не дикарями, но висящий амулет из черепушек грызунов отвёл мысли. Вермон предложил своим присесть. Расположили их в тени, поэтому палящее солнце не доставало.       — И что теперь? — спросил Йозеф.       — Теперь Буаратта.       — Ты понял, что это?       — Скорее всего, кто-то. — Он потёр высохший глаз и размял болевшие ноги. — Думаю, их старейшина или что-то в этом духе.       Из их места было видно, как дети бегают по деревне, оглядываются на чужаков, показывают пальцами, а приведшие их киалийцы рассказывают на своём о дальнейшей участи чужеземцев. Вермон поёжился и прижал к себе руки и ноги, утыкая лоб в колени.       — Ты спать? — спросил Йозеф.       — Да, ты за старшего.       — Я тоже спать хочу…       — Не ной…       — Вы всегда оба ноете, — сказала Андреа. — Я посмотрю.       — Нет, тогда лучше я, — тут же занял пост Йозеф. — Ты слишком маленькая.       — Маленькая да удаленькая.       — Ята! — прозвучало от киалийки, и Вермон поднял голову.       Перед ним стоял краснокожий, сухой парень, но на его голове была большая церемониальная маска, закрывавшая не только лицо, но и половину груди. Из неё торчали листья, цветы, что-то похожее на пшено. Из цветных прорезей смотрели зелёные глаза, разглядывали чужаков. Все закованные замолчали, рассматривая пришедшего.       Он встал напротив Вермонта, опустился на колено и указал на себя.       — Ата. — Он выставил перед собой сжатые в кулак руки. — Ната, — указал на Вермона и тоже вытянул руки.       Вермон понял сразу, что нужно, и послушано вытянул руки, которые киалиец в маске мягко опустил на землю. Между ними было достаточно расстояния, цепь натянулась. Киалиец запрокинул руку, но уже вместо ладони на запястье сияло лезвие топора. Он замахнулся, Йозеф вскрикнул, а Вермон зажался. Цепь лязгнула и разломилась. Вермон свободно развёл руки.       — Домика локо, — сказал киалиец, смотря в глаза Вермону, а Вермону не казалось «домика лока», когда он видел, что у человека на руке лезвие топора, но тогда он понял, кто перед ним. Химера. Настоящая химера, которая умеет менять свой облик на любой возможный.       Химера посмотрел на Йозефа, а тот вжался в стену дома. Вермон держал руки на земле.       — Ты чего? — шипел Йозеф.       — Дай ему сломать цепи.       — Чтобы нас раздельно приготовили?       — Кто его знает…       — Если так будет… Я тебя на том свете достану, Вер.       — Если достанешь, только рад буду.       Йозеф нехотя и трясясь от страха положил руки на землю, и химера снова перебил цепи, так он разбил и освободил всех рабов, после чего обратил к киалийке. Та увела с противоположного конца Ферру.       — Куда?! — вскрикнул Йозеф, но химера ему лишь сказал:       — Домика локо.       Йозеф не верил, но знал, что на бой сейчас не будет сил. Он не ел, он прошёл слишком много на ногах. Даже если бы очень хотел, совладать с химерой, которая могла превратить свою кожу в металл, он не мог и осознавал, что только натворит глупостей.       Один за другим пленников отводили, пока Вермон не остался один с химерой. Тогда он сел рядом и сказал, указывая на чужеземца:       — Буаратта ната.       Вермон и слова не понимал, но смысл видел отчётливо. Помотал головой и сказал:       — Нет. Я не Буаратта.       — Ё-ё! — запротеставал химера и вытянул свою смуглую ладонью. На ней появился разрез, который залился алой кровью. Он протянул её к лицу Вермона. — Иима ната.       — Не буду… — Вермон легко убрал руку, ощущая острый медный запах.       — Иима! — надавил тот в ответ.       — Я же сказал, я не химера!       Киалиец замер, словно понял то, что сказал чужак, а потом скинул руку, расплёскивая кровь по земле. Рана моментально затянулась. Он покачал своей маской и встал на ноги, протягивая ладонь Вермону. Тот взялся, и химера повёл его через деревню, дома, сквозь людей, которые говорили на своём языке и смотрели зелёными глазами, прямиком к реке, в которой его братья и сёстры по несчастью уже искупались и надевали новые одежды. Удивился, разглядел белые туники на них, мокрые волосы, в которые вплетают листья и цветы, а химера потянул в реку. Та была тёплой, мягко обволакивала, а химера сам занялся Вермоном. Брал с берега масла, мыл голову, снимал старую одежду и откидывал в сторону.       Вермон чувствовал, как освобождается от прежней, пусть и не успевшей настать, жизни раба. Его искупали, очистили, осветили в новом месте, но хотелось бы вернуться домой. В то место, которое осталось далеко за морем.       Химера маску свою не снимал, но всё прекрасно видел и через неё, и справлялся с ней. После купания, он попробовал в маске — та открыла свой рот — откусить кусок цепи, получилось сквозь сломанные зубы и новые металлические. Он создал новые пальцы, которыми разорвал кандалы.       Чужеземцев пригласили на ужин, но тем и не надо было думать, чьё мясо использовалось в похлёбке, которую ели и женщины, и дети, и старики. Мясо их работорговцев.       — Я просто поем овощи, — обессиленно сказал Йозеф, понимая, что ему нужны хоть какие-то силы.       Вермон промолчал, что овощи варились в бульоне, который уже был насыщен человеческим мясом, сам же рискнул попробовать, но так, чтобы никто из своих его не заметил. Напомнило мясо кролика. Остановился он на питье бульона, хоть и мясо его привлекало. Не ел, только чтобы Йозеф остался спокоен. Он весь на нервах. Он слишком переживает, пусть его и умыли, одели, накормили, освободили. Это Вермон слишком спокоен, находясь в руках чужеземцев. Но он уже смирился с тем, что должен на Аклуа стать рабом, что изменится, если сейчас он станет рабом киалийцев?       Трапеза закончилась тем, что к ним вышел химера и сказал, раскинув руки:       — Вала иима, — и обвёл всех пальцем.       — Будто мы поняли, — шикнул Йозеф.       — Тебе нужна кровь? — просил Вермон, показывая на руку.       Химера закивал.       — Кровь?! — взбеленился Йозеф. — Так и знал! Сожрать нас хотят!       — Успокойся, Йозеф! — крикнул Вермон. — Он химера, ему нужна кровь для перевоплощения, ты же знаешь!       Йозеф закрыл рот и уставился на собрата. Он знал, просто забыл.       — Отдай ему свою кровь, — попросил Вермон. — Нужно немного, капли хватит.       — Почему я? Отдай ты! Ты же старший!       Вермон часто заморгал, посмотрел на химеру, а потом на Йозефа и резко обнял его, заставляя замолчать. Чего не ожидал, того и не ожидал.       — Т-ты?.. Чего, Вер? — Вермон почувствовал, как у него забилось сердце, и понадеялся, что химера всё понял, сделал всё так же быстро, когда порезал себе руку.       — Всё в порядке. — Вермон взял его руки и посмотрел, на указательном пальце сияла капелька крови, которой Йозеф даже не придал значения, а химера тем временем начал меняться.       Его кожа на открытых участках начала пузыриться и светлеть, само тело — вытягиваться и худеть, подстраиваясь под параметры самого Йозефа, глаза из зелёных стали светло-голубыми, а вот маска осталась.       Химера приложил бледную руку к своей груди, посмотрел по сторонам, на своих, а потом заговорил:       — Ве… Вера… Вермон-Вермон… — это был голос Йозефа, не отличимый от того, что был у парня рядом с Вермоном. — Йо-Йос-з-зеф, — химера указал на него, — Ан-дре-а, П-П-Па-аул-ль-ль, К-к-ла-вер-вер, Фе-рра. — Химера не мог сразу говорить новым голосом на чужом языке, требовалось привыкнуть, понять, разуметь тому, что было понятно тому, кто был Йозефом. — Ла-а-а-рин-Ларин, Са-ма-Сама, — закончил он перечисление и опустил плечи.       — Он теперь… говорит на нашем? — уточнил Йозеф.       — Конечно. Он же химера.       — Хи-мера, — повторил тот. — Буаратта. Буаратта — меняющий облик. Химера.       — У тебя есть имя? — первым спросил Вермон.       — Буаратта, — повторил тот. — Я — Буаратта. Вер-Вера-Вермон тоже… Буаратта.       Йозеф подавил смех.       — Если бы он был химерой, рабом бы он не стал!       — Тут я должен согласиться, — признался Вермон. — Я уже говорил: ты ошибся, я не химера. Не Буаратта. Не ты.       — Не… Я… чувствую это. Буаратта чувствует Буаратта. Вер-Вера-мон — Буаратта.       — Тогда, Вер, ты какой-то сломанный Буаратта, — ухмыльнулся грустно Йозеф, подталкивая собрата, и Вермон сам оценил эту шутку.       — Оставим это, — посоветовал тот. — Что вы с нами сделаете? Принесёте в жертву своим богам?       — У нас… нет богов… Жертв нет. Они не нужны. Только Буаратта. Буаратта — капля крови — цена за жизнь… в деревне.       — А если не хотим жить здесь? — спросил Йозеф. — Мы… хотим вернуться домой. Откуда… нас украли.       — Тиания? — спросил Буаратта, и у Вермона сердце поджалось. Их родина, их дом. Место, откуда их украли и перевезли через море. — Это… далеко? Далеко. Как туда… туда попасть?       — Не знаю, но… мы доберёмся! — заявил Йозеф. — Нам нужно… нужно вернуться.       — Ты знаешь… что нет, — отрезал Буаратта, склоняя маску. — Это… это твои чувства. Нет языка, нет денег, чужеземцы, как добраться? Вы можете остаться здесь. — Он обвёл деревню ладонью. — Нас тоже… заковывают в цепи… Мы спасаемся, бежим… помогаем… Они враги, эти люди… Здесь мы в безопасности.       Йозеф открыл рот, сжал кулак, хотел наброситься за честные, но такие обидные слова, только заплакал раньше, а Вермон прижал его слабое тело к себе. Сказывались усталость, страх, боль. Ещё день назад они были уверены, что всё потеряно, что их продадут и они навсегда останутся в цепях, их будут сечь день ото дня в чужой стране, пока силы их не покинут, где никто не поможет.       — Дайте нам время, — попросил Вермон, смотря на Буаратта. — Нам… было тяжело.       — Знаю, — ответил искренне химера.       Вермон знал, что с каплей крови, такие, как он, получали знания, воспоминания, эмоции. Всё, что знал Йозеф, знал теперь и этот дикарь, который никогда не видел Тианию. Теперь он прожил в ней все свои шестнадцать лет буквально за несколько минут, и он действительно, как никто, понимает, что они пережили. Что пережил Йозеф.       — Вас… отведут спать. Нужно спать. Много спать, а потом есть сытно… Ложитесь спать. Киалийка отвела их в дом, около которого они сегодня сидели. Места всем хватило. Вермон поддерживал Йозефа, который, как вцепился, так и не отпускал. Кусал свои опухшие губы, сжимал крепко глаза и пальцы на тунике Вермона:       — Прости, — говорил он, — я не могу… вернуть нас домой… и не смогу…       — Всё хорошо, Йозеф, — отвечал ему Вермон, когда все разлеглись спать, а они сидели в углу. — Придумаем что-нибудь.       — Как?.. Он прав. Я знал… но я… Что делать?       — Давай спать, как он сказал. Мы слишком истощены. Нам ещё неделю восстанавливаться, и, если они сказали правду, у нас эта неделя есть.       — Прости… У тебя вся туника мокрая…       — Всё хорошо. — Вермон вытер его щёки. — Ложись спать, а я… пить хочу.       — Не уходи. — Йозеф вцепился в руку. — Вдруг… они что-то сделают?       — Вот и посмотрим… Надо быть настороже. Ты спи, а я присмотрю. Я же за старшего сегодня?       Йозеф совсем не хотел его отпускать, но послушался, свернулся в углу и закрыл глаза, а Вермон вышел на крыльцо, где его ждал Буаратта в обличии Йозефа, до сих пор не снявший маску. Маску он не будет снимать — не планирует. У них нет богов, но своего рода, Буаратта — бог, который меняет лица.       — Вер-Вера-Вермон… Ты соврал?       — Да… И сказал правду. — Он сел на ступени и прижался к двери. — Буараттой быть сложно.       — Мне… Мне… нужен второй Буаратта.       — Зачем? Чтобы править? — улыбнулся сонно Вермон. — Тебе нужна исправная химера, я уже не работаю. Прости, божок Буаратта, но тебе не повезло. Ищи другую химеру, а я спать, мне тоже надо. — Вермон прижался к косяку дверного проёма и ждал, когда Буаратта уйдёт.       Тот нашёл нужные слова в голове Йозефа:       — Сп-спокойной ночи…       — И тебе.       Наутро Вермон проснулся под тонкой шкурой животного и даже не думал, кто постарался. Его собратья и сёстры медленно просыпались, вместе шли на речку, умылись, потом их пригласили на завтрак. Это была каша из бобов. Без человечины. Зато со сладкими ягодами. Ферра, Андреа и Пауль ели с большим аппетитом, как самые маленькие. Просили добавки, и киалийцы были рады, что у малышей такое чувство голода. Если ели — это хорошо, это «домика». Вермон ел умеренно, под стать себе, а Йозеф почти не притронулся к еде, был весь взъерошенный, невыспавшийся. В телеге и цепях он спал и то лучше.       — Что с тобой? — тихо спросил Вермон, пока малышня увлечённо переговаривалась.       — Вер, а если… если мы, правда, тут навсегда? — говорил он с отчаянием. — Не увидим родителей… Если тут, в Аклуа… как?.. — Он раздробленно задышал и опустил голову. — Я не буду плакать, но… что делать?       — Надо отдохнуть, — спокойно сказал Вермон. — Ты без сил. Пока можно, пока всё тихо, это можно. Возможно, потом придётся здесь работать. Навряд ли мы тут будем гостями вечно… Что-то придётся сделать… А потом, как наберёмся сил, можно уйти, найти работу… Найти других тианийцев, найти судно и попроситься… У нас есть шанс.       Йозеф поднял свои заплывшие голубые глаза, в них промелькнул, нанизываясь как бусина, проблеск надежды.       — Да… Вер, ты прав! Конечно… суда! — счастливо заговорил он. — Точно! Попросить… Будем на судне работать, да хоть каюты драить! Я согласен! — Не сдержался и снова пролил слёзы, прямо в сладкую кашу.       — Ты ешь, — попросил его Вермон, — а потом будем работать.       — Да… Спасибо, Вер… Спасибо.       Вермон улыбнулся и доел свою порцию. Попросил Йозефа приглядеть за малышами, а сам пошёл бродить по деревне. Искать Буаратта. Того найти не составило труда, его маска везде выделялась. Он ещё носит облик Йозефа, чтобы выучить язык, но никто из киалийцев его не остерегался. Все знали, что это их бог, их химера. Ни у кого другого такой маски нет.       Киалийцы заметили чужеземца и указали на него, и Буаратта оглянулся, посмотрел чистыми голубыми глазами, а Вермон поднял руку — этот жест Буаратта вполне понимал. Сказал своим что-то и подошёл к нему.       — Вер… Вера…       — Можешь говорить не полностью, если сложно, — не заметить это было сложно. Что-то Буаратта давалось с трудом, ведь его язык был устроен иначе.       — Спасибо. Я уже лучше понимаю вас. Ночи было недостаточно, но хватало.       — Ну да. Наверное, голова кругом?       — От воспоминаний. Они мешают. Язык… его я знаю. Знал, но… слишком много всего в голове.       Вермон ухмыльнулся.       — Вы же мясо людей едите… По этой причине? Чтобы Буаратта получал силы всех?       — Да. Для этого. Но когда людей слишком много, это приносит неприятности, поэтому я ем меньше всех и мне требуется восполнение воспоминаний. У тебя такого не было?       — Я не химера и абсолютно не понимаю, о чём ты, — настоял Вермон, скрещивая руки.       — Вер… — Из уст Буаратта, который носил облик Йозефа, это звучало непривычно.       Только Йозеф так обращался.       — Что с тобой случилось?       — Ничего. Я изжил себя. Оказывается, срок хранения есть у химер тоже. Тебе повезло, ты — бог, а я — подделка.       — Не бывает Буаратта-подделок!       — Бывает. Я тому пример.       — Не понимаю… — упирался Буаратта. — Что… что с тобой не так? Я чувствую в тебе это, — он положил руку на грудь Вермона, от чего тот поддался назад, — я чувствую, как говорит твоя кровь, сколько в ней других кровей, сколько там людей, животных… Как ты не можешь быть Буаратта?       — Успокойся. Не могу, и всё. Если ты можешь за долю секунды создать хлыст, который цапнет Йозефа, а тот и не заметит, то мне на одно превращение нужны недели. Вот и всё. Я другой. — Вермон обнял себя и потупил взгляд, избегая голубых глаз Буаратта. — Скажи, что мы должны будем делать для деревни, чтобы остаться в ней? Мы… наверное, мы останемся на первое время, но потом уйдём, чтобы вернуться на родину. Но сначала нужно будет восстановить силы.       — Всё, что нужно, — трудиться на благо деревни, — спокойно ответил Буаратта. — Растить овощи, следить за животными, охотиться, шить, стирать, готовить, следить за детьми. Кто может, тот выполняет посильные задачи. — Вермон кивнул. Такого он от деревни и ожидал. Охотиться он умел в прошлом, но сейчас мог бы позаботиться о скотине. — Но я хочу, чтобы ты был рядом со мной.       Вермон оторвался от земли.       — Зачем? Как это принесёт благо деревне?       — Это нужно мне, — сказал честно Буаратта.       Его голос не звучал тише из-за маски, приглушённо или подавленно. Он звучал рядом с ухом.       — И если я откажусь?       — Я не хочу тебя заставлять.       — Я лучше буду работать со всеми. Я тебе сказал, я не химера. Уже нет, и чего ты там от меня хочешь, меня не касается. Извини, я должен к своим вернуться…       Вермон не смог уйти, Буаратта схватил его за руку. Он был сильнее Йозефа. Это была чужая сила.       — Я не хочу тебя заставлять, — повторил Буаратта, — я искал вечность второго Буаратта, ты мне нужен.       — Я — не он, сколько тебе говорить?       — Я знаю, что он.       — А я знаю, что нет! Потому что я даже не понял, кто ты, пока ты руку свою не изменил! Я не чувствую, как ты, я тупой, как химера, я уже умер! Я — человек, обычный человек…       — Вер…       — И… называй полностью. Извини. Я передумал… Мне надо идти.       Вермон дёрнул рукой и побежал к месту завтрака. Рука болела, но следа не осталось.       Через неделю, после того как собратья и сёстры Вермона обжились, им начали поручать лёгкую работу. Дети занимались домашними обязанностями, те, кто был старше, уже занимался грядками, скотиной. Вермон игнорировал Буаратта, обходил стороной, но останавливаться всё равно приходилось, когда маска возникала перед глазами, а Буаратта просил снова и снова быть с ним. Вермон давал отказ за отказом. Это в прошлой жизни он был неуязвим, неутолим, менял свои лица, части тела, обращался животными… Теперь он был человеком, который испытывает слабость, боль в пояснице и коленях, голод и страх от того, что получит рану.       Он был старшим, поэтому ему нужно было заботиться о других, он должен был за ними присмотреть, за всеми, чтобы ничего не случилось, но иногда получалось так, что что-то могло произойти с ним. Строили новый дом, на который позвали Вармона, Йозефа и Клавера — самые взрослые, хотя бы могут подержать доски. Один ряд стоял неудачно, повалился на киалийца, а Вермон подставился. Щебёнка вонзилась прямо в бедро. Он смолчал, но боль была невыносимой, и рану свою он залечить не мог.       Помощь оказали сразу. От заноз избавились, смазали рану и перевязали. Оставили.       — Я посмотрю за ним! — кричал из-за двери Йозеф, когда Вермона оставили одного.       — Тебе нужно работать, — ответил такой же голос, и Вермон улыбнулся.       Буаратта всё прознал и пришёл, чтобы приглядеть. Йозеф стерпел, ушёл, а Буаратта прошёл в дом. Его кожа уже была красной, тело меньше, плотнее прежнего. Он был собой. И с маской.       — Вермон, как ты? — говорил он чисто и гладко.       — Больно, вот как я. По-твоему, химеры лежат с такой мелочью?       Буаратта должен был согласиться, что химера сама себе зашивает раны и идёт работать дальше, но не Вермон. Он лежит, корчится, пьёт обезболивающие травы, покрывается потом, а его температура повышается.       Буаратта сел рядом и погладил ладонью по лицу.       — Заживёт. У всего живого заживает.       — Знаю, — ухмыльнулся Вермон, — уже много чего зажило. А тебе… к своим не надо? — Листва на маске зашелестела. — Ты же божок деревни. За всеми приглядывать должен, а не за чужеземцем.       — Теперь вы — часть деревни, пусть и другого цвета. За вами мне тоже надо присматривать.       — Врёшь ты всё. Смотришь за мной, потому что считаешь меня химерой.       — И это тоже. Я… посижу немного и пойду, а ты спи. Больным нужно много спать.       Не хотелось признавать, но в обществе Буаратта засыпалось лучше. Его присутствие успокаивало. Крови его Вермон не слышал, но чувствовал, что человек — химера эта с большим сердцем. Киалийцы рассказали, показали на жестах, что Буаратта пришёл к ним, защитил, спас от белокожих чужеземцев, помог построить и спрятать деревню, а затем каждый день занимается её защитой. Он не говорит много, но много смотрит, наблюдает, оценивает. Знает, кто болеет, кто в упадке, в ком зарождается новая жизнь, кому нужна помощь. Он связан с деревней своей кровью и кровью киалийцев, которые дали по своей капли ему на язык, чтобы он был ими всеми.       Участь химеры — быть всем одновременно. Вермон был только одним, семнадцатилетним парнем, тощим от бездомной жизни, с жидкими волосами и глубоко посаженными глазами. Это не его тело, тело мальчика, которого он видел в последний раз. Это было единственное перевоплощение, в нём он и растёт, продолжает расти оставшееся время.       От трав клонило ко сну, и Вермон сам не заметил, как глаза сомкнулись, но он знал, что Буаратта рядом с ним, держится его лица и говорит, что они одно. Два Буаратта будут одним.       Через неделю Вермон ходил, лишь слегка подгибая ногу. Буаратта запретил заниматься чем-либо вообще и наказал, чтобы все остальные следили, чтобы белый брат деревни не напрягался, пока его рана полностью не заживёт.       — Он с тебя пылинки сдувает, — заметил за обедом Йозеф. — Почему?       — А ты ревнуешь?       — Я не понимаю. Ты что-то сделал за нашими спинами? — без подозрения спросил он.       — Если бы… сам привязался. Я говорю, что он выдумывает, но он не верит.       — Свой царь в голове…       — Да. Сам себе царь.       Буаратта хотел проводить больше времени вместе, но Вермон всегда отвечал, что проведёт его со своими собратьями и сёстрами, особенно резвыми малышами. Расскажет им сказку на ночь или поиграет с ними в догонялки, на местного божка времени нет. Буаратта не оскорблялся, не злился, он лишь опускал руки и уходил по своим делам. Его тянуло к Вермону, потому что он был уверен, что нашёл такого же, как он сам, только его ждало разочарование, пусть он и отказывался его принять. Не верил, потому что не видел своими зелёными глазами из-под цветной маски, чем на самом деле Вермон стал.       Прошёл месяц, тянулся второй, Йозеф медленно строил план, сказал, что, если понадобится трезвый взгляд, он обратится к старшему. Вермон занимался, как и все, делами в деревне, иногда выходил на охоту, иногда купался на речке и видел, как за ним с берега наблюдал Буаратта. Видел шрамы на теле, которые не зажили, не сменились новой кожей.       — Почему ты ходишь в маске? — спросил, обтираясь, Вермон.       — У Буаратта нет лица.       — У тебя может быть какое угодно лицо.       — Да, но… для деревни его нет. Но я не против, маска — моё лицо, таким меня знают.       — Ясно.       Вермон накинул тунику и хотел пойти, как Буаратта схватил за щиколотку, отчего тот чуть не упал.       — Ты специально? — рыкнул Вермон, а Буаратта подполз, поднимая ткань, оголяя бедро с красным, свежим шрамом от недавнего пореза.       — Выглядит…       — Некрасиво?       — Наоборот. Как у настоящего человека.       — А я человек. Теперь человек. О чём я уже миллион раз сказал и столько же готов повто…       Прохладная маска коснулась губами сросшегося шрама, а Вермон сжал губы, ощущая, что маска не только из дерева. Она из плоти и крови. Она — часть химеры. Пальцы его мяли бедро, прижимали к губам, а Вермон стоял неприкаянный, смотрел на красную кожу и схватился за тунику.       — Хватит…       — Извини…       Как только он отпустил, Вермон побежал прочь.       Он понимал, о чём постоянно Буаратта говорил, чего хотел, зачем ему вторая химера, но до этого словно и не осознавал, насколько это важно, насколько это нужно.       — Что-то случилось? — спросил Йозеф.       — Нет, домика лока…       — И это всё, что на их ты знаешь, — натянул улыбку.       — Ата, — Вермон указал на себя, потом на Йозефа, — ната, — перекинув палец на него и себя, добавил: — Ота.       — Ладно, знаешь несколько местоимений.       — Мне дальше перечислять предлагаешь? — засмеялся Вермон.       — Слова-то знаем, а говорить с ними нормально раз через раз получается, всё через него… Масочника этого. И надо же — химера. Никогда не думал, что увижу химеру.       — Я тоже, но… чудеса случаются.       Йозеф окинул взглядом деревню, киалийцев, Пауля, Андреа, которые играли с детьми, и согласился, чудеса случаются.       Вермона отправили на охоту и Буаратта пошёл вместе с ним. Вермон понимал, что к чему: сам он никогда не охотился, не стрелял из лука, только своими руками резал, но мечом или кинжалом не мог. Буаратта учил, показывал, рассчитывал, что Вермон, как химера, останется со второй химерой. Вермону было жалко его разочаровывать, хоть и дал свой ответ не один раз, не два. Тот словно ещё не понял, насколько ответ однозначен и точка.       — Вот так, — держал Буаратта его руки, направляя стрелу в молодого оленя, — немного расслабься, локоть… Да, теперь отпускай…       Стрела пролетела выше, олень всё увидел и вскочил с места, а Вермон вздохнул.       — Почему бы тебе тогда не поохотится? — занудел он. — Ты же лучше меня справишься. Принесёшь много, накормишь всю деревню, а я до вечера буду стрелы раскидывать…       — Тебе нужно научиться, и тогда не будет проблем.       — Да, как скажешь… — Вермон запрокинул голову и пошёл за стрелой.       Провозился весь день, никого так и не застрелил, а Буаратта отловил трёх большерогих оленей, которых нёс на своей спине, увеличившись в размерах. Путь был неблизкий, Вермон устал и голодал, но ещё до того, как они подступили к деревне, он почувствовал запах гари. И запах жаренного мяса. Будучи с киалийками, он знал, как ещё пахнет жаренное человеческое мясо.       Буаратта бросил оленей и кинулся вперёд, а Вермон побежал за ним.       Лес пылал и деревня вместе с ним. Но хуже было то, что стояла тишина, и только огонь трещал. Никто не кричал, никто не защищался. Мёртвые киалийцы, покрытые кровью, лежали на земле, а Вермон бросился искать своих. Он игнорировал полуживые стоны, вытянутые руки, он искал детей. Нашёл их всех в горящем доме, уже пылающих, придавленных и чернеющей кожей. Сразу понял, что это они. Это был их дом. Рядом с домом Клавер, Сама, недалеко Ларин. Йозефа — даже его трупа — нигде не было.       Крик, визг, широкая тень Буаратта, которая выросла в размерах. Нашёл напавших? Убил? Вермон запнулся, но продолжил бежать, огибая тела, ступая по красной земле и задыхаясь дымом, уверяя себя в том, что один мог выжить. Один тот, который желал больше всего жить. Его голова лежала отдельно от тела, глаза были пустыми и ничего не видели, рот открыт. Что-то собирался сказать. Позвать на помощь. Вермон упал рядом с ним на колени и попытался приставить голову к телу, заставить шею срастись, будто это могло оживить. Не могло. Он знал, но не оставлял попыток.       От огня было жарко, от огня пот тёк по лицу вместе со слезами, в огонь хотелось броситься вместе с головой Йозефа…       Вермон услышал шаги позади. Он рассчитывал увидеть одного человека — одну химеру, но то был не Буаратта. Это был человек с окровавленным мечом, со шлемом и в кольчуге. Он медленно шёл, волоча ноги и забрасывая руку. Вермон приготовил свою — сам того не ожидая, а потом закричал от боли, когда его рука рассеклась надвое, а мужчина был размозжён о землю огромной ладонью Буаратта.       — Вермон, — выдохнул тот шёпотом.       — Они… они всех убили… — говорил он, смотря в маску и светящиеся в ней зелёные глаза. — И твоих убили…       — Да… Которых нашёл, я… перебил.       Вермон держал свою руку, из сечения которой вылезало серебряное лезвие. На большее он не был способен. Буаратта опустился перед ним, осмотрел его.       — Вот о чём ты говорил.       — И я… я не могу сейчас это убрать… — Пальцы шевелились, но доставляли самые болезненные ощущения. От клинка надо было избавиться, а руку зарастить, но он не сможет.       — Всё хорошо, — поддержал Буаратта, хватаясь за клинок. — Отдели его от себя.       Будучи химерой, понимал, что нужно делать, и, глотая слёзы, Вермон закивал, выдавливая серебро из тела, а позади него… лежало тело брата, которое он не мог даже сшить.       Буаратта слабо тянул за лезвие, чтобы помочь тому выйти, но оно не сдвигалось ни на каплю.       — Не могу…       — Я… мог бы выдрать его, но боюсь, что… будет сильно хуже.       — Я потерплю… Само, потом… Нужно… деревня, — потерянно говорил Вермон. — Сделай что-нибудь, она же… твоя.       Буаратта резко взял Вермона на руки и укрыл его на дереве, не далеко от пожара.       — Сиди здесь, я вернусь за тобой, когда всё потушу.       И Вермон видел с высоты, как Буаратта вспахивает землю и засыпает огонь, как ломает дома и тушит их огромными руками. Через несколько часов пожар осел, и Буаратта вернул Вермона в деревню.       — Твоих нужно будет отдельно похоронить? — тихо спросил химера.       Для киалийцев была подготовлена глубокая погребальная яма. Вермон хотел сказать, что не нужно никого хоронить, ему нужно уплыть на Тианию, домой, похоронить их там, где мамы и папы, бабушки, дедушки, история, где они жили, но не смог, упал без чувств, а когда проснулся, был на коленях у Буаратта. Рука изнывала, голова тоже.       — Вермон… Ты потерял сознание.       — Я понял… Ты похоронил их?       — Нет, ждал тебя. Твоё лезвие… оно выпало само, и я перевязал руку.       Вермон глянул, и правда, раздвоенная рука была собрана в одно целое с помощью ткани.       — Всё хорошо, Вермон, — говорил Буаратта и гладил по волосам. Вермон ничего хорошего не видел. Он лишился своей семьи. — Хоть ты и… как ты говорил… испорченный, не работающий Буаратта, ты — Буаратта. Этого не изменить, твою сущность не поменять, и вчера ты это показал. — Буаратта крепче впился в плечо, прижимая к себе, а Вермон смотрел на листья маски, которые падали ему на лицо. — Мы остались вдвоём, и мы можем всё изменить… Возродить всех, уничтожить этих людей, которые покусились на наше. — Вермон попытался встать, но Буаратта прижал его к своему телу. — Вермон, если ты не можешь, то могу я — стану кем угодно, кто тебе понравится, сниму маску, буду женщиной, мы создадим новых Буаратта вместе, они изменят этот мир, отплатят людям за зло. — И как бы Вермон не вырывался, Буаратта держал его крепко, своими человеческими губами касаясь шеи. — Мы можем это сделать…       — Отпусти! — Вермон попытался схватиться руками и завизжал, когда рука под тканью вновь раздвоилась.       — Не надо, не надо, — успокаивал Буаратта, — тебе надо восстановиться, а потом… мы всё сделаем.       — Не хочу!.. Отпусти! — держался он целой рукой, пока повреждённая кровоточила.       — Мы должны быть вместе, Вермон. У меня больше никого нет, у тебя тоже… Буаратта должны быть вместе.       Вермон замер. Он понимал, что за его спиной трупы собратьев и сестёр, ещё не похороненные, и у него тут, на Аклуа, никого нет. Он жалкая химера, которая утратила свои силы, которая не может залечить себя, и своё покровительство ему предлагает Буаратта. Который хочет создать множество новых химер, чтобы те жили вместо умерших. Создать новое, похоронить старое…       Вермон сдался и опустился на плечо Буаратты, сдавливая губы и сдерживая слёзы.       — Только… Только п-пришей… пришей Йозефу голову, пожалуйста… И похорони их раздельно… и… И…       — Вермон, я всё сделаю, только не плачь, — поцеловал его Буаратта во влажную щёку. — Я обещаю тебе, мы всё исправим.       Как и перерезанная надвое рука, «лока» нельзя было исправить, Вермон знал, но сдался в поглощающих объятиях Буаратта.