Серёженька

— Ты проснулся из-за грома? — Игорь чесал в затылке, смотря то на своего гостя, то за окно. Была гроза. Серёжа еле слышно усмехнулся заданному вопросу. — А, бля-я… — протянул Гром. Он привык жить один, и потому даже пытаться поддерживать тишину у него получалось громко. — Нет, не из-за грома, — устало улыбнулся Разумовский. — Что бы это не значило. — А из-за чего? — Из-за, — Серёжа замялся. — Птицы… Что бы это ни значило. — Э-э-э… — непонимающе протянул Игорь и, набрав побольше воздуха, хлопнул в ладоши. — Ну ничего!.. Тут такой район, знаешь ли. Её тут быстро поймают и шаурму из неё сделают!.. А теперь, Сергей… Э-э-э… — Можно не так официально. — Ха, — довольно усмехнулся Игорь — Хорошо, Серый! Дрыхни сколько влезет. Разумовскому стоило усилий, чтобы не поморщиться от этого прозвища. Непривычно громко барабанил дождь, и под этот аккомпанимент пел ветер в оконных щелях. Слышались запахи мокрой штукатурки и подгорелой яичницы. Простыни ощущались… Сально. Странно. Сонно. Вечером Гром правда принес шаурму. Есть хотелось ужасно, а потому Серёжа живо её умял, как сказал Гром. — А я думал, ты не слопаешь… — протянул он с довольной улыбкой. — Ряльно, какой же из тебя Сергей… Однако Игорь задумался о том, что обращение «Серый» его нежданному гостю всё равно не подходило. И с этими мыслями ушёл в свою комнату. Удивлённые замечания Игоря были единственными репликами, произнесёнными за весь ужин. Но сказаны они были с такой заботой, что Разумовский, оставшись наедине, ещё долго сидел с непривычной улыбкой. Он считал, что ему нужно было поблагодарить и уйти, но пребывание в этой потрёпанной квартире ощущалось… Непривычно лёгко. До странности легко. Слишком легко. Настолько, что ноги становились свинцовыми, и сердце затапливала тревога, когда он представлял, как перешагивает порог. Серёжа просидел неподвижно незвестно сколько. А потом услышал храп. Кроме улыбки на лице появилось несколько солёных дорожек. На третий день Игорь понял, что волосы Серёжи не крашеные. Правда, вопрос волос его не особо заботил. Просто… Серым такого рыжика уж точно странно было называть. — Слушай, Серёг, — сказал Игорь утром их первой субботы. — Ты можешь пользоваться моей бритвой. — Спасибо… Может, поговорим? Ну, я тут у тебя… — начал было Разумовский. — А, это ну… — перебил его Гром. — Можешь тут сидеть, сколько надо. Ты меня ничуть это… Не стесняешь, во. Для Серёжи было удивительно наблюдать, как в Игоре с грубостью и нелюдимостью сочеталось такое искреннее и даже, кажется, чрезмерное желание помогать людям. Это было удивительно… Удивительно приятно. В понедельник Разумовский проснулся от кошмара и стука в дверь. Тут же бросился в подобие гостиной и, сохраняя остатки самообладания, произнёс: — Не открывай. — Чё? Почему? — из кухни к нему повернулся Игорь. — А ты, оказывается, можешь быть привередой… Серёжа. Стук прекратился. Гром, держа в руках банку газировки, решил, что всё-таки Серёгой его тоже нельзя было его называть. Серёжа вопросительно посмотрел на Игоря, и понял, что тот купил ему. Запомнил… Серёжа прижился, как и эта форма имени. Управлял со своего смартфона компанией, прибирался и учился готовить — чтобы хотя бы в чём-то быть полезным. А ещё… наблюдение за аппетитно жующим Игорем его всё больше и больше радовало. Пускай тот и чавкал. Раньше это вызвало бы только неодобрение. Но многое было раньше… Выходило что-то парадоксальное: когда он был взаперти, он как никогда чувствовал себя свободным. И это было не единственным из ряда вон выходящим, что происходило в этой потрёпанной квартире. И потрёпанных душах. Так прошёл месяц. Одним воскресным утром, взглянув на ясное небо за окном, Серёжа нерешительно предложил Грому: — Может… Пойдём гулять? Это тихое «гулять» звучало слишком громко. Захватив ещё две банки газировки, они дошли до ближайшего киоска с шаурмой. Среди луж бродили голуби и ворковали. От водной глади отражался солнечный свет, играя с прядями Серёжи. Гром впервые позавидовал солнечным лучам, и постарался переключиться на когда-то своё любимое блюдо: — Я так давно шаурмы не ел!.. Ты меня разбаловал. Раз… Разбаловал. — Разбаловал или застращал? — спросил Серёжа, стараясь не обращать внимания на то, что Игорь поправляет ударение, всё ещё широко открывая рот во время еды. Смотря на него, Серёжа не замечал, что стоял в рубашке и ёжился от холода. «Серёжик… — мысли Грома уже привычно вытеснил Разумовский. — Серёженька…» — Игорь задумчиво поверетел это на языке вместе с кусочком салата — даже не смотря на это, ложилось идеально. — Заболеешь… Серёженька, — медленно произнёс Игорь — так, будто пребывал в замешательстве от собственных же слов. Такой тон мог бы позабавить Разумовского, если бы всё его внимание не было сосредоточено на ещё более ласковом варианте имени. — Скорее, вылечусь, — улыбнулся Разумовский. Ещё чуть менее устало, чем обычно. И подмигнул. И рассмеялся. Игорь открыл рот от удивления, и оттуда выпал кусок лаваша. Серёженька рассмеялся ещё громче.